ДокументыДоговора
Праздники России
Исторический раздел
Популярное

Исторический раздел

 
Исторический раздел

Велика и необъятна наша любимая страна. Пленительна красотой бескрайних морей, широких степей, цветущих лугов, могучих лесов. Незабываема величайшими подвигами своего народа. Трудовыми, боевыми, в областях науки, культуры, искусства… Многих «самородков» дала миру земля русская. Многие сыны прославили её

Мы дошли от берегов Балтийского моря до самого Тихого океана, не уничтожив на своем пути ни одного народа. Мы несли с собой дух миролюбия и просвещения. Мы всегда протягивали руку помощи соседям, избавляя их от иноземного гнета. Мы переломили хребет фашизму. Мы первые полетели в космос. 

Мы гордимся нашими славными предками. Это наша история.

Были в нашей истории и «темные» времена. Были беды и несчастья. Были такие падения, когда казалось, что Россия больше не поднимется с колен. Но вера в себя и любовь к Родине сделали своё дело. Россия, как птица Феникс, каждый раз возрождалась из пепла с высоко поднятой головой.

Наше прошлое – это частичка самих нас, нашей самобытности. Именно поэтому мы храним свою историю и оберегаем от посягательств извне. Это наша память и достояние.

Loading

Просим каждого из Вас оказать помощь проекту «Инвалидам войны – достойную жизнь!»

Подробнее о благотворительном проекте здесь

 
Анатолий Куликов. Книга "Тяжелые звезды". Глава "Мятежная территория".

РООИВС «Русичи» предоставляет Вашему вниманию главу «Мятежная территория» книги Генерала армии Анатолия Сергеевича Куликова «Тяжелые звезды», изданной в 2002 году

Мятежная территория

Почти весь 1993 год в Москве прошел под знаком противостояния ветвей власти. Это вовсе не означало, что жизнь на южных окраинах России была менее драматичной, нежели в центре. Но по понятным причинам именно события в Москве — трения и обиды политиков, закончившиеся кровопролитием простых россиян, — приковывали к себе внимание и политической элиты федерального уровня, и руководителей сколько-нибудь значительных средств массовой информации, и наших соседей за рубежом. На какое-то время знаковые фигуры отечественной политики заслонили собой все остальные дела, происходящие в государстве, и запомнились — кто царственной неуступчивостью, кто маниакальным властолюбием, а кто и дешевым авантюризмом.

Это и понятно. Слишком многое тогда решалось именно в Москве. Но если посмотреть реалистично, даже временная победа мятежников для Отечества могла означать только одно: раскол общества, чреватый братоубийственной гражданской войной. В этом у меня нет сомнений и сегодня. Я очень люблю свою Родину, но по поводу некоторых своих соотечественников никаких иллюзий не питаю: эти могут и резать, и вешать на фонарях, и жечь живьем, не боясь ни Божьего Суда, ни суда своих современников.

В этом нетрудно было убедиться: достаточно посмотреть на ожесточенные лица людей, штурмующих телецентр в Москве, либо получить свежую информацию из районов межэтнических столкновений, в том числе и из мятежной Чечни, где к 1993 году уже вполне окреп и организационно оформился абсолютно бандитский режим бывшего советского генерала Джохара Дудаева.

Наши возможности по работе внутри самой республики были ограничены — разведка внутренних войск появится только в 1994 году, — но ни сил, ни времени мы не жалели на то, чтобы по крупицам отслеживать общеполитическую ситуацию в Чечне, и особенно факты преступлений этого режима. Знали, что жизнь любого человека в республике не только не защищена цивилизованным законодательством, но зачастую зависит от прихоти полевых командиров, разделивших Ичкерию, словно феодалы, на доходные владения. Отдавали себе отчет, что под маховик массового террора в первую очередь попадают русские жители Чечни. Что кормится республика не столько делом своих рук, а больше — набегами и воровством. Идеологической основой для которых стала «борьба за независимость», ведущаяся на уничтожение, прежде всего с иноязычными соседями по лестничной площадке, по улице, по кварталу.

Очевидцы этого насилия рассказывали страшные вещи: тринадцатилетняя девочка — о том, как ее насиловали 15 чеченцев, преподаватель института — о том, как студент угрожал ему смертью за то, что он отказался принимать зачет у своего студента, проводники поездов — о зверствах налетчиков и грабежах проходящих через Чечню поездов. Убивали, чтобы вселиться в понравившуюся квартиру, чтобы забрать стариковскую пенсию, полученную накануне, убивали просто так… Ни за что, ни про что. Молодой чеченец на «Жигулях» насмерть сбивает на дороге русскую старуху, выходит из машины и пинком ноги спихивает человеческий труп в придорожную канаву…

Это не выдуманные, а реальные события, подтвержденные свидетельствами беженцев, которые все эти годы, пока в Чечне существовал бандитский режим, выходили из республики через наши контрольно-пропускные пункты в Северной Осетии и Ингушетии, в Ставропольском крае и в Калмыкии. Этот людской поток не иссякал: бывали дни, когда административную границу с Чечней только на одном из КПП пересекали по 30–40 семей. При этом чувствовалось, что давление на русских в республике усиливается с каждым часом. Первые вынужденные переселенцы еще имели возможность продавать дома, а вырученной за них суммы хватало хоть как-то устроиться в других регионах России. Но в 1993 и 1994 гг. с ними уже не церемонились: цену за проданное жилье предлагали такую, что ее едва хватало, чтобы добраться до первого КПП. При этом на каждом километре чеченской дороги надо было буквально откупаться от бандитов и республиканских чиновников, которые мало чем отличались от банальных грабителей. В селах и казачьих станицах, некогда населенных преимущественно русскими людьми, теперь чаще всего встречались размашистые надписи на домах и заборах: «Продается», «Продается», «Продается»… Достаточно сказать, что средняя стоимость добротного дома вместе с землей и хозяйственными постройками равнялась в то время моей зарплате всего за один месяц. А это была весьма скромная зарплата, на которую не разгуляешься.

Так было не только в Чечне, но и в тех районах Ингушетии, где чеченские бандиты чувствовали себя как дома. В одну из таких старых казачьих станиц в Ингушетии — Вознесенскую — я прилетел на вертолете 10 августа 1993 года. В сельском совете мне быстро объяснили ситуацию: отток коренного казачьего населения в другие регионы России продолжается и напоминает бегство. Если в конце 80-х годов русских в станице насчитывалось 3421 человек, то в августе 1993 года их оставалось только 503.

Масштаб преступности в Чечне можно легко представить, сравнив сухие статистические данные по Чечне и по Ростовской области, находящейся также на Северном Кавказе. Если в Ростовской области с населением в 4,5 миллиона из каждых 100 тысяч человек погибают насильственной смертью в среднем 11 человек в год, то в Чечне, где в 1993 году проживали около 700 тысяч человек, из каждых 100 тысяч погибали от рук преступников уже 290 человек. То есть криминальные убийства в Чечне стали обычным делом: каждую неделю почти 40 человек находили свою смерть от бандитов без всякой надежды не только на справедливое возмездие, но даже на простое сочувствие. При этом никем не учитывались и не расследовались другие тяжкие преступления — грабежи, изнасилования и т. п. То есть официальные структуры Ичкерии начинали что-то предпринимать, если речь шла о преступлениях против этнических чеченцев, но почти всегда оставались безучастными, если пострадавшими были не мусульмане.

Если называть вещи своими именами, это была настоящая резня, которую сами дудаевцы гордо именовали национально-освободительным движением, подразумевая под этим, вероятно, подлинное освобождение людей от права на жизнь, на защиту, на человеческое достоинство… Чтобы придать этому респектабельность и вызвать симпатии за рубежом, тактика борений чеченцев с центром чем-то напоминала ту, что ранее была избрана и успешно реализована бывшими прибалтийскими республиками. Та же риторика о многолетней оккупации, те же апелляции к праву народов на самоопределение и дословно совпадающие воззвания и обращения. Как заметил в свое время один из политологов, в этих документах повторялись даже орфографические ошибки.

Понимая, что рано или поздно федеральная власть будет вынуждена принять решение о наведении порядка на территории Чечни, с весны 1993 года я старался вникнуть в суть происходящих в этой республике событий. Сам часто выезжал на границу, контролируя работу контрольно-пропускных пунктов. Беседовал с беженцами, много читал, стараясь понять причины, отчего ни политически, ни экономически не подкрепленные мечты генерал-майора Дудаева о независимости Ичкерии многими чеченцами принимаются за чистую монету. Ведь мои собственные суждения о чеченском народе были далеки от того, чтобы причесывать всех под одну гребенку. Многих я знал. С уважением относился к традициям, отмечал личную отвагу, по-человечески был благодарен за гостеприимство. С иными чеченцами и вовсе был дружен еще с курсантских лет и искренне радовался их успешной службе.

Я не мог не верить беженцам. Понимал, что многие их них взвинчены, что обретенная свобода дает им возможность высказывать не только реальные факты, но слухи и страхи, копившиеся в них годами. Но разве можно было спокойно слушать рассказы измученных насилием детей, обворованных стариков, отчаявшихся мужчин, которые не могли защитить собственные семьи?.. Разве могли лгать эти люди, в глазах которых не читалось ничего, кроме ужаса?..

Есть в психологии очень точный термин «смерть души». По-другому и нельзя описать состояние человека, когда о гибели близких, об испытанном сексуальном насилии, о своем собственном расстреле он говорит отстраненно, без всяких видимых эмоций. С точностью и бесстрастностью патологоанатома фиксируя мельчайшие детали пережитого потрясения, как если бы они происходили не с ним, а с другим человеком. Для него мало что значит твое сочувствие: его душа вытоптана, растерзана, выжжена… Вот это нельзя имитировать. Вот это может пробить любого, особенно если твоя собеседница — тринадцатилетняя девочка, которой со всем этим придется прожить всю свою оставшуюся жизнь.

Все это было, бесспорно, правдивым документом времени, и делом чести стало для командования внутренних войск МВД России донести до российского общества трагедию этих забытых людей. Тем более, что многие средства массовой информации по разным причинам тогда утратили интерес к теме униженных и растоптанных соотечественников. Поэтому на административную границу с Чечней я послал оператора нашей войсковой киностудии «Витязь» Валерия Жовтобрюха, отважного и талантливого человека, наказав ему снять беспристрастный документ — дословную запись рассказов людей, выходящих из республики.

Вскоре на моем рабочем столе появились видеокассеты: девять долгих часов, где день за днем описывались человеческие беды и пережитые унижения. Из этих часов мы сложили предельно сжатый, получасовой видеофильм, отдав предпочтения тем интервью, которые наиболее полно характеризовали обыденную и в тоже время страшную для людей жизнь в мятежной Чечне.

Этот ролик я сразу же показал министру внутренних дел Виктору Федоровичу Ерину, руководителю администрации президента Сергею Александровичу Филатову, руководителю российской контрразведки Сергею Вадимовичу Степашину и вице-премьеру Сергею Михайловичу Шахраю, в то время возглавлявшему Министерство по делам национальностей. Просил об одном: надо сделать так, чтобы этот фильм обязательно был показан по одному из основных телеканалов. У меня и в мыслях не было, что столь влиятельные политики не найдут возможности показать этот фильм всей стране. Одно дело, если пороги телекомпаний обивает командующий ВВ, и совершенно другое — если руководитель администрации президента высказывает пожелание, чтобы государственная телекомпания не только показала фильм, но и выстроила свою информационную политику так, чтобы рассказать людям всю правду о человеческой беде и об истинных виновниках этой трагедии.

И тогда, и потом я не раз буду задавать себе вопрос: в чем же, собственно, заключается причина того, что мои собеседники, как заговоренные, утрачивали интерес к этой теме уже на следующий день после просмотра фильма. Поначалу их реакция была совершенно естественной: «Конечно, это нужно показать людям!..» Но уже нерешительность чувствовалась в их голосе, когда я настаивал применить рычаги, имеющиеся у власти, и добиться того, чтобы фильм дошел до людей. Сколько ни просил, почему-то именно это никак не удавалось сделать.

И сегодня я не склонен бросать этим людям тягчайшие обвинения в саботаже и непрофессионализме. Это не так: каждый из них был пользователем очень конфиденциальной и объективной информации, каждый — искренним противником насилия и беззакония. Скорее, мои решительные действия оценивались ими как несвоевременные. Думаю, все помыслы высоких государственных чиновников в то время были прикованы к политическому противостоянию в столице. На этом фоне все другие проблемы казались второстепенными. Ясно, что никому не хотелось ворошить это осиное гнездо: еще неизвестно, заслужишь ли похвалу, а вот по шапке получить можно было запросто.

В общем, чувствовалось, что многие «сильные» люди страны в 1993 году просто недооценивали серьезность положения в Чечне или делали вид, что не считают его настолько опасным, чтобы вести речь о наведении порядка на всей территории этой северокавказской республики.

Еще срабатывали старые советские привычки: дескать, достаточно нам только продемонстрировать силу, чтобы Д. Дудаев и его окружение пошли на попятную. Еще была надежда на антидудаевскую оппозицию, контролировавшую некоторые населенные пункты в республике. И смешными на этом фоне тогда казались слова этого бывшего советского генерала, что Чечня в случае ввода войск нам обойдется большей кровью, чем обошелся Афганистан…

* * *

Я хорошо помнил, как это все начиналось в 1991 году. И эту гордую осанку самого Джохара Дудаева, и высокомерный взгляд, и эти его, намеренно копирующие Саддама Хусейна, жесты рук, которые, по мнению их владельца, должны были придать особый вес словам, произносимым безапелляционным, отвергающим любые сомнения тоном: «Мы это все уничтожим… Мы это все уберем… Этого мы не допустим…» В большей степени это была игра на окружение, чтобы и сомнений не оставалось в том, что именно Джохар Мусаевич является твердым, уверенным в себе национальным лидером, который может себе позволить роскошь разговаривать с серьезными представителями федеральных структур в ультимативном тоне.

Не все обстоятельства, приведшие к власти Джохара Дудаева, мне известны, но наше с ним общение на официальном уровне, дважды состоявшееся в 1991 году, не раз наводило меня на мысль, что новый руководитель Чечни далек от реальности и не конструктивен в принципе. Невозможно было поверить в то, что еще совсем недавно Родина доверяла ему командование целой авиадивизией тяжелых бомбардировщиков. Делать выводы стоило, еще когда действующий генерал-майор Джохар Дудаев написал письмо министру обороны СССР маршалу Д. Т. Язову, в котором совершенно серьезно просил Дмитрия Тимофеевича сформировать чеченские вооруженные силы и выделить им технику и оружие. Маршал продиктовал исчерпывающий ответ. В нем искреннее недоумение министра: «Вы же — советский генерал… Вы что, не понимаете?..»

Один из знакомых мне по Академии Генштаба офицеров, который хорошо знал Дудаева в его бытность курсантом Тамбовского летного училища, а потом — по совместной службе и офицерскому общежитию, так рассказывал мне о нем: «Ты знаешь, он всегда был одержим идеей особой чистоты своей нации. Все время цитировал некоего Зелимхана. И более того, совершенно серьезно убеждал нас в том, что, если бы посчастливилось чеченцам жить на отдельном острове и при этом полностью исключить контакты с внешним миром, они смогли бы стать образцовым народом планеты, абсолютно чистой нацией…»

Думаю, что те люди, которые относились к идеям молодого лейтенанта Д. Дудаева с добродушной товарищеской усмешкой, и предположить не могли, какой кровью обернутся впоследствии вот такие идеи.

Конечно, это был честолюбивый и по-своему одаренный человек. Самоучка в политике, он знал, что отсутствие опыта на этом поприще легко компенсируется генеральским авторитетом, высокими наградами и боевым опытом, что немаловажно на Кавказе. А также уникальностью его собственной судьбы, позволившей, вопреки репрессиям по отношению к его народу, выучиться и состояться на службе. Военных вождей такого калибра в бурлящей Чечне еще не было. Для того, чтобы вождь был востребован временем, идеальной казалась такая ситуация, когда вся республика превращалась в военный лагерь и начинала поиск командира, которому можно было бы подчиниться, не ущемив собственное самолюбие. Священное слово «генерал» как нельзя лучше подходило для этих целей. Во-первых, оно избавляло от конкурентной борьбы, во-вторых, звучало в кавказской среде куда убедительнее, чем звания «политик», «хозяйственник», «гуманитарий», в-третьих, вызывало у чеченцев справедливое чувство гордости за соплеменника, сумевшего дослужиться до комдива.

Таковы особенности характера чеченского народа, для которого вопрос лидерства имеет очень большое значение. Чуть позже, в апреле 1993 года, когда в Моздоке я встретился с руководителем признанной в Москве антидудаевской оппозиции Автурхановым, я у него поинтересовался, а кого, собственно, видит он национальным лидером в противовес Дудаеву? Хотелось понять, каков должен быть человек, чтобы он психологически был воспринят самим чеченским народом. Чтобы его деловые и человеческие качества отвечали и существующим традициям, и самым потаенным мечтам. Весьма схематичный портрет такого будущего лидера был нужен мне, чтобы под него скорректировать действия отдельных специалистов, которые уже помогали оппозиции, и всех внутренних войск — на тот случай, если бы было принято решение действовать более масштабно.

Интересной мне показалась реакция Автурханова на мой вопрос. Вначале он выдержал довольно длительную паузу, секунд 15–20, отчего я чуть было не подумал, что он не понял смысл моего вопроса. Но он отлично понял и ответил мне искренне, заставив еще не раз впоследствии вспоминать эти слова. «Понимаете, — ответил он, внимательно взглянув мне в глаза, — каждый чеченец видит себя первым лицом!..»

Вот эта особенность — «каждый чеченец видит себя первым лицом» — учитывалась мной не раз и позволяла объективно взглянуть на многие процессы, которые касались персоналий чеченской политики: и сепаратистов, и борцов с сепаратизмом, и «независимых» искателей приключений.

Этот фактор действует и сегодня, определяя лицо новой чеченской администрации: все раздраи и примирения, видимые и тайные поступки, пристрастия и неприятия…

Но следует помнить, что чеченцы очень умело скрывают эту истинную страсть своей души. Тот же Басаев не раз говорил мне во время переговоров, дескать, есть у него начальник штаба — генерал Масхадов, решения которого он, Басаев, считает для себя обязательными. При этом странные огоньки метались в его глазах, позволяя сделать правильный вывод: это игра на публику… Никогда Басаев не считал себя менее достойным власти, нежели Масхадов или Яндарбиев. А потому, формально подчиняясь, действовал и будет действовать по собственному усмотрению.

Вторжение чеченских боевиков в Дагестан — весьма убедительное доказательство тому, что чеченский характер не приемлет вторых ролей и всегда находится в поиске ситуации, которая бы вытолкнула его наверх.

* * *

Впрочем, я не склонен был демонизировать Дудаева, когда впервые увидел его воочию во время его переговоров с Руцким в Грозном в начале октября 1991 года. В главе, которая касалась событий 1991 года и моего пребывания в должности начальника Управления ВВ по Северному Кавказу и Закавказью, я намеренно пропустил тот период, чтобы не наслоились друг на друга и не перепутались в голове читателя многочисленные эпизоды и даже эпохи истории Чечни, уместившиеся в последнее десятилетие XX века.

На самом деле то, что происходило в Чечне на заре сепаратистского движения — в 1990 году, — никак не ассоциировалось с именем Джохара Дудаева. Ведь это не он, а Первый национальный чеченский съезд, проходивший в конце ноября 1990 года принял решение об образовании независимого чеченского государства. Не он, а четвертая сессия Верховного Совета Чечено-Ингушетии инициировала тогда же принятие декларации о государственном суверенитете Чечено-Ингушской Республики. И это небезызвестные Зелимхан Яндарбиев и Яраги Мамодаев — лидеры шовинистического крыла в Общенациональном конгрессе чеченского народа (ОКЧН), а вовсе не Дудаев — выдвинули лозунги полной независимости от России и создания исламского государства.

Именно тогда на политической сцене Чечни появился Джохар Дудаев, первое время умудрявшийся совмещать службу в Советской Армии и активную работу в националистической организации: с ноября 1990 года он входил в состав исполкома ОКЧН и готов был удовольствоваться постом заместителя председателя Комитета государственной безопасности Чечено-Ингушетии. Но, будучи фигурой харизматической, быстро вышел в лидеры. Сильными аргументами, конечно, являлись его генеральские погоны и военная подготовка.

Немаловажно было и то, что Д. Дудаев до переезда в Грозный был начальником Тартусского военного гарнизона в Эстонии и, надышавшись повстанческим воздухом Прибалтики, уже знал и умело применял на практике тактические ходы, отработанные в борьбе за независимость Латвии, Литвы и Эстонии. Я уже писал, что документы прибалтийских политических движений копировались дословно, включая орфографические ошибки. А в иных, которые было лень или некогда перепечатывать, вместо слов «Эстония» или «Латвия» наскоро ставился штамп «Чеченская Республика». То есть колыбель была своя — кавказская, но колыбельные песни были напеты в другом месте.

Именно этим объясняется та моральная, техническая и финансовая помощь, которую оказывали «независимой Чечне» в первую очередь именно страны Балтии. Этим объясняется то, что в этих республиках не забыли Дудаева и после смерти, назвав в честь террориста-организатора, на котором лежала ответственность за убийство женщин и детей в больнице города Буденновска, улицы и парки в своих городах. Нисколько не сомневаюсь в том, что рано или поздно они будут переименованы, потому что первоначальные решения были предприняты вовсе не для того, чтобы увековечить имя по-настоящему достойного человека, но лишь затем, чтобы уязвить бывшую метрополию.

Несомненной личной заслугой Д. Дудаева является то, что он очень чутко чувствовал время. Появление в августе 1991 года нелегитимного ГКЧП, которое в истории России сразу же было названо путчем, националистами Чечни было использовано очень прагматично. Вначале сам путч укрепил их в мысли о том, что необходимо использовать временную слабость России: и паралич власти, и праздничный восторг новой политической элиты по поводу победы. Во всяком случае этого было достаточно, чтобы начать так называемую «чеченскую революцию», целью которой было смещение с постов тех руководителей ЧИР, позиция которых не совпадала с позицией лидеров ОКЧН и которых теперь было легче легкого обвинить в «проведении политики, противоречащей курсу президента Российской Федерации на демократию и реформы». Именно с такой формулировкой «загремели» со своих постов председатель Верховного Совета ЧИР Доку Завгаев, бывший первый секретарь Чечено-Ингушского обкома КПСС, и члены его команды. Примечательно, что снимать Завгаева лично приехал Руслан Хасбулатов, весьма влиятельный и даже популярный после августовских событий в Москве.

Конечно, в Чечне Руслан Имранович решал свои проблемы, не предполагая, что его политической наивностью очень решительно воспользуются те люди, которые на первый взгляд радеют в Грозном об интересах России и ее первого президента… После того как на Завгаеве было окончательно поставлено клеймо партократа и сторонника путчистов, политическая инициатива тут же перешла к ОКЧН. В столице республики начались хорошо организованные «бессрочные» митинги на центральной площади с горячим питанием, денежным вознаграждением для участников и требованиями самороспуска Верховного Совета ЧИР, который, хоть с Завгаевым, хоть без Завгаева, оставался легитимным органом власти.

Для того, чтобы митингующих не смела милиция или внутренние войска, центральная площадь была окружена автобусами, которые были намертво приварены друг к другу электросваркой и теперь напоминали ограждение походного военного лагеря, некогда делавшегося из повозок. В любую минуту из толпы могли раздаться выстрелы, так как все эти дни усиленно наращивались и готовились к бою вооруженные формирования ОКЧН.

3 сентября 1991 года Джохар Дудаев и член руководства Вайнахской демократической партии Юсуп Сосланбеков объявили о низложении Верховного Совета Чечено-Ингушской Республики. Дудаев сделал заявление, что всю власть в республике он берет на себя, призвал к роспуску существующих структур и обвинил Россию в проведении колониальной политики в отношении Чечни. В тот же день вооруженные боевики заняли ряд правительственных зданий, грозненский телецентр и Дом радио. 6 сентября «национальные гвардейцы» Дудаева взяли штурмом помещение, где шло заседание Верховного Совета ЧИР. Более 40 депутатов парламента были жестоко избиты, а председатель горсовета города Грозный Виталий Куценко был выброшен из окна и погиб.

Следующий ход сепаратистов по захвату власти в республике был также сделан с согласия и одобрения руководства Верховного Совета РСФСР: из группы депутатов Верховного Совета ЧИР и представителей ОКЧН был образован некий Временный высший совет (ВВС). Верховный Совет России признал его в качестве высшего органа власти республики. Как выяснилось позднее, это был один из самых опрометчивых шагов, допущенных федеральной властью. Использовав ВВС для расчленения Чечено-Ингушетии с целью незаконного вывода Чечни из состава России, исполком ОКЧН уже три недели спустя принял решение о роспуске ВВС и взял на себя всю полноту власти.

10 сентября 1991 года в Грозный тушить пожар мятежа во главе делегации прилетел государственный секретарь при президенте Российской Федерации Геннадий Бурбулис. Официальной целью было объявлено «согласование комплекса мер по стабилизации обстановки в Чечне». Однако все попытки Бурбулиса достичь компромисса между исполкомом ОКЧН и Верховным Советом ЧИР закончились безрезультатно. Следующую попытку договориться миром по заданию Бориса Ельцина предпринял вице-президент Александр Руцкой, вызвавший меня 6 октября 1991 года для доклада в особняк на улице Чехова в Грозном.

Получив известие о просьбе Руцкого от командира 506-го полка внутренних войск подполковника Михаила Шепилова, я сразу же отправился на встречу, но получилось так, что к особняку я подъехал буквально на хвосте машины Дудаева, который направлялся туда же для переговоров с Руцким. Поэтому пришлось часа два дожидаться их окончания, а когда я наконец зашел к вице-президенту, он еще находился под впечатлением этой встречи. Рассказал, не скрывая, что была она бурной и нервной и не раз вскакивал со своего места Дудаев. И сам Александр, человек импульсивный и по-военному прямолинейный, не очень, по его собственному признанию, выбирал выражения и даже пригрозил Дудаеву «поднять штурмовики»…

Кое о чем все-таки вроде удалось договориться: по словам Руцкого, ему было твердо обещано, что наши военные городки, как и другие объекты, захватывать не будут. Честно говоря, я мало верил в правдивость таких посулов. И не потому, что лично не доверял Дудаеву: контролировать эту истерию ненависти к федеральному центру уже не могли ни он, ни кто-либо другой. Чеченский остров, рожденный мечтами Дудаева, не только приобретал на наших глазах четкую береговую черту, но и выказывал неуживчивый характер его тогдашних обитателей…

* * *

Все, что теперь происходило в Чечне, напрямую касалось внутренних войск и моего Управления ВВ по Северному Кавказу и Закавказью. Поэтому я и находился в Грозном. В то же время моим долгом было обсудить с Руцким принципиально новую ситуацию в Закавказье: почувствовавшие реальную независимость, Армения и Азербайджан бились за Нагорный Карабах и на всем протяжении общей границы. Это была уже полномасштабная война, а не межнациональный конфликт. Со своими вооруженными силами, с промышленностью, работающей на фронт, со своим общественным мнением, которое формировалось на основе сложившихся реалий национальной независимости, национальных интересов и национальной идеи этих закавказских государств. Российские войска, продолжавшие миротворчество в Нагорном Карабахе, воспринимались уже как иностранные, а значит — чужие. Они воспринимались как досадная преграда, которую нужно преодолеть, чтобы подобраться к горлу врага. Очень скоро в благодарность за все мы получили неприкрытую ненависть, обвинения в пристрастности и как следствие — выстрелы в спину.

Командование внутренних войск в Москве словно не понимало, что ситуация резко изменилась. Я высказывал свое мнение, что войска нужно выводить полностью, а мне в ответ сообщали, чтобы я был готов к приему и размещению Нижегородского полка…

Об этом я сказал Руцкому. О том, что сейчас наших военнослужащих убивают и армянские, и азербайджанские боевики. Вот сегодняшняя сводка: в Степанакерте убиты старший лейтенант и два солдата… За что? Почти каждые сутки мы несем такие потери. На вопрос вице-президента: «Какие у тебя есть просьбы?», — ответил прямо: «Александр Владимирович, я тебя как однокашника прошу — помоги вывести оттуда войска. Ничего, кроме кровопролития, там уже не будет, и никому мы там не нужны. Ради чего каждый день мне приходится отправлять гробы по всей России?..»

Руцкой меня понял, идею одобрил: «Я с тобой согласен. Дай мне телеграмму, чтобы у меня было основание для действия». На мое замечание, что такая телеграмма моим командованием будет воспринята как никем не санкционированное обращение мало кому известного генерал-майора ко второму лицу в российском государстве. За такой «подвиг» мне обязательно оторвут голову. Тогда Руцкой предложил отправить ее по «Истоку» — системе закрытой телеграфной связи, которой пользовалось правительство и которая не имела отношения к нашему ведомству. И еще раз подчеркнул: «Анатолий, мне нужно основание, а им может быть только твоя телеграмма».

Для моего командования не стало секретом, что такая телеграмма ушла Руцкому по «Истоку»: ведь на нее последовала жесткая реакция вице-президента. К тому времени и Верховным Советом России уже был принят закон, запрещающий российским военнослужащим выполнять боевые задачи за пределами российской территории. Теперь получалось, что мое командование игнорировало закон, а это было чревато уголовным преследованием тех генералов, которые посылали в Нагорный Карабах все новые и новые силы. Теперь получалось, что через голову своего руководства генерал-майор Куликов действительно отправил второму по значимости лицу в России совершенно убийственный компромат, и он тянул на то, чтобы вызвать у командующего чувство справедливого негодования.

В этой ситуации сами причины, вынудившие меня обратиться к Руцкому напрямую, уже не считались убедительными. Значение имел только очевидный факт нарушения субординации, за который, впрочем, и наказывать меня было страшновато. В конце концов не придумали ничего лучше, как упразднить Управление ВВ на Северном Кавказе и Закавказье, чтобы юридически перестала существовать должность его начальника, а он сам оказался без места и без надежд на будущее. Вот истинная причина моего 152-дневного отпуска в 1992 году. Вот цена — целое управление — которая была заплачена, чтобы выбить из строя одного лишь меня.

Но 6 октября 1991 года я не задумывался о последствиях. Был рад, что Руцкой поддержал мою позицию и появилась надежда, что ВВ наконец уйдут из Армении и Азербайджана. Уже была другая забота — мятежная Чечня, где, помимо учебной дивизии Министерства обороны генерал-майора Петра Соколова, были и две наши части: полк Михаила Шепилова — в Грозном и отдельный специальный моторизованный батальон Сергея Демиденко — в Черноречье. Все они уже в полной мере чувствовали возрастающее давление со стороны чеченских сепаратистов: были попытки захвата оружия, блокирование военных городков, какие-то люди ежедневно рисовали мелками и краской кресты на дверях квартир, где проживали семьи офицеров и прапорщиков. Мы и ответить не могли как следует, опасаясь что это может сказаться именно на семьях военнослужащих, а рассчитывать на братскую помощь чеченских милиционеров тоже не приходилось: все МВД республики было поглощено борением за руководящие должности. Причем два основных претендента на пост министра — Алсултанов и Даудов, которые, меняя друг друга через день в кабинете министра, каждый раз начинали работу с того, что вышвыривали оттуда вещи предшественника.

В начале октября мне на ум пришла идея вывести из Чечни мобилизационный запас оружия. Вспомнилась Армения и почерк ее боевиков: первым делом захватывать склады. Оружия на наших складах неприкосновенного запаса, рассчитанных на случай вероятной войны, было немного: гранатометы, около 1200 автоматов и пулеметов. Я отправил соответствующую телеграмму в главк и даже успел подогнать полтора десятка грузовых машин из Новочеркасска, чтобы переправить это оружие от греха подальше, в одно из соединений на территории Ростовской области.

Вот только реакция командующего ВВ была неожиданной. Вроде бы обвинял он меня и в трусости, и в том, что я занят не делом, а ерундой. Но все это не прямо, а исподволь: мол, своими действиями я срываю мобилизационные задания. Это меня возмутило: о каких, к черту, мобилизационных заданиях сейчас может идти речь, когда существует реальная опасность разграбления оружия бесчинствующей толпой. Спрашивается, легко ли защитить склад, если штурмовать его будут боевики, прикрываясь женщинами и детьми, которые, впрочем, охотно им в этом помогут? Оружие для любого чеченца — символ независимости и мужества. Я уже чувствую: на наши и тем более на армейские запасы техники и оружия уже давно положен чей-то внимательный взгляд… Не пройдет и месяца, как оправдаются худшие мои предположения. А пока Саввин мне приказывает: «Отмените погрузку оружия!» Я — человек военный и отвечаю: «Есть!» Вот только жизни простых офицеров, прапорщиков, сержантов и солдат мне дороже, чем формальная покорность. Чуть позже я прилечу в Грозный на вертолете и успею вынуть затворы из тех автоматов, которые оставались в конвойном полку и в МВД республики.

Мы сняли их в одну ночь. Сложив затворы в вещмешки, благополучно довезли до Ростова и сдали на склад, где и по сей день, вероятно, лежат они, удивляя новое поколение вооруженцев. Отзвуки этой истории дошли до меня уже в 1995 году, во время наших переговоров с чеченцами. Один из собеседников пожаловался: «Досталось оружие, но, к сожалению, оно не стреляло». Рассказал: потратили много времени, чтобы найти запасные затворы. Вот только усилия оказались напрасными: каждый затвор подгоняется к автомату индивидуально, и даже в случае удачной замены такое оружие не может считаться надежным.

Конечно, не так велико количество автоматов — около двух тысяч, — которые нам удалось привести в негодность, и эти затворы не сыграют впоследствии существенную роль в нашем противоборстве с боевиками. Но важно другое: все, что могли, мы, одернутые категорическим приказом, все-таки сделали. Я рад, что именно эти автоматы сегодня не направлены в нашу сторону ни в Чечне, ни где-то еще. Вот из них уже никто не будет убит.

Другое дело — армия. При мне комдив Соколов докладывал Александру Руцкому, что в дивизии в тот период находились 53 тысячи единиц только стрелкового оружия. И большинство — тоже на складах неприкосновенного запаса. И тоже — в соответствии с мобилизационным заданием… С каким упорством иногда мы отстаиваем мертвые схемы вместо того, чтобы гибко и оперативно реагировать в соответствии с требованиями времени. Можем жизнь положить, чтобы под открытым небом и на снегу построить за пару месяцев завод по производству боевых самолетов, а можем — годовой результат работы десяти авиазаводов беспечно подставить под удар на базовых аэродромах, даже если нам известен и день, и час нападения на страну.

* * *

Уже через день после моей встречи с Руцким обстановка в Чечне качественно изменилась: в ответ на принятие 8 октября Президиумом Верховного Совета РСФСР постановления «О политической ситуации в Чечно-Ингушской Республике», ОКЧН на следующий день объявил мобилизацию всех лиц мужского пола от 15 до 55 лет. Была приведена в боевую готовность национальная гвардия, принято постановление, содержащее призыв к вооруженному захвату власти в республике, вплоть до военной конфронтации с федеральным центром. Исполком ОКЧН это постановление Президиума ВС РСФСР расценил как вмешательство во внутренние дела Чечни.

Как это всегда бывает в таких случаях, быстрее всех ситуацию оценили находящиеся под стражей уголовники. Для них любой мятеж, бунт, волнения — редкий шанс вырваться на волю. Поэтому, когда 9 октября по республиканскому радио был оглашен текст постановления Верховного Совета России, в следственном изоляторе города Грозного мгновенно начались беспорядки.

Почти семьсот арестованных около шести часов вечера начали взламывать двери камер, и вскоре весь СИЗО изнутри уже контролировался ими. Часть помещений была подожжена. Со стороны города также была предпринята попытка прийти заключенным на помощь. Одни чеченцы взломали наружную стену изолятора, другие — преградили путь силам МВД, вызванным на подмогу. Уже и охрана была вынуждена открыть огонь: один из пустившихся в бега был застрелен, остальные повернули назад. Так что обитатели камер все еще формально оставались под стражей, вот только сама стража не рискнула водворить бунтарей на место и избрала как наиболее подходящую тактику мирного сосуществования с арестантами: внутри СИЗО хозяйничали уголовники, в то время как охрана, удерживающая в своих руках внешние стены и часть административных зданий, не давала им прорваться оттуда в город.

Чуть позже, когда дело дойдет до разгрома остальных пенитенциарных учреждений, боевики и заключенные будут действовать очень согласованно и решительно: проходы через ограждения и посты будут пробиваться одновременно и с внутренней, и с внешней стороны при вооруженной поддержке чеченцев. Так случилось в разбежавшейся исправительной колонии, которая располагалась в станице Наурской и где в момент штурма находился полковник Иван Чучин — офицер оперативного отдела Управления ВВ по Северному Кавказу и Закавказью. Оценив ситуацию, он сразу же мне доложил: «Товарищ генерал, я ничего не могу сделать! Если открыть огонь, это равносильно гибели наших военнослужащих…» Вместе приняли трудное решение: огня не открывать, считать главной задачей сохранение жизней наших солдат и офицеров.

Это был единственно приемлемый выход. Во всяком случае мы не спровоцировали нападения боевиков на наше подразделение, которое той же ночью с оружием в руках, на своей технике вышло по бурунам на территорию Ставропольского края.

Все это будет потом, когда драматургия чеченского мятежа уже не оставит нам выбора: мы будем отступать, сохраняя в этом отступлении и жизни наших товарищей и — насколько это было возможно — наше оружие.

А в октябре, через день после того, как был захвачен следственный изолятор, в моем кабинете в Ростове-на-Дону раздался телефонный звонок. Это был министр внутренних дел РСФСР генерал Андрей Федорович Дунаев, жестко потребовавший от меня взять под охрану злополучный грозненский СИЗО. Надо сказать, что наличие в Москве сразу двух министерств внутренних дел — российского (во главе с Дунаевым) и союзного (во главе с Баранниковым) — привносило в нашу жизнь неразбериху и сумятицу. Нечто похожее переживали все силовые структуры, вынужденные мириться с тем, что поступающие из центра команды иногда противоречили друг другу.

Вот и сейчас, выслушав наказы Дунаева по телефону, я оказался в странной ситуации. С одной стороны, внутренние войска пока оставались в союзном подчинении, то есть приказом для меня являлись решения генерала Баранникова и моего командующего. С другой стороны, я не мог игнорировать мнение российского министра, тем более что в этой тревожной ситуации только глупец стал бы рядиться о том, кто из начальников для него главнее.

Требовательный тон Дунаева я пропустил мимо ушей, заметив, что сам следственный изолятор брать под охрану не имеет смысла — это только спровоцирует боевиков на крайние меры. Другое дело, если иметь под рукой резервную группу внутренних войск, которая могла бы огнем поддержать караул в случае нападения. Ее я готов был выделить немедленно, как, впрочем, и специалистов со служебными собаками. Это все, что я мог сделать в этой ситуации. Дунаев согласился со мной, и я опять полетел в Грозный.

В кабинете начальника грозненского СИЗО, кроме подполковника внутренней службы Казбека Махашева, который через несколько лет в правительстве Аслана Масхадова станет министром внутренних дел, я обнаружил еще несколько унылых, подавленных произошедшими событиями офицеров. Было ясно: они плохо представляют, что делается сейчас на захваченной территории изолятора, и еще меньше — как им вести себя в ситуации, когда власть в республике уже не контролируется центром, а симпатии чеченского народа — теперь, скорее, на стороне арестантов, а не на стороне их охранников.

Это смятение в душах я почувствовал сразу, как только выслушал доклад Махашева, из которого следовало, что внутри изолятора разгромлены и сожжены все жилые помещения, а настроения уголовников таковы, что с минуты на минуту следует ждать нападения. Панические нотки доклада свидетельствовали о том, что подполковник Махашев ситуацию, сложившуюся на подведомственной ему территории, знал слабо и был растерян по-настоящему. Поэтому я сразу же задал ему уточняющий вопрос: «Кто-нибудь внутрь изолятора заходил? Кто-нибудь может подтвердить, что ваши сведения достоверны?» Получил ответ: «Никто туда не ходил — это очень опасно». «Ну хорошо, — спрашиваю я опять, — там наверняка есть свой лидер. Кто он? Можно ли мне с ним поговорить?» «Есть такой, — отвечают. — Звать Русланом Лабазановым. Убийца. Внутри изолятора пользуется непререкаемым авторитетом. Сейчас вызовем».

И вскоре действительно появился этот Руслан — спортивного сложения парень в черной телогрейке. Я поздоровался с ним за руку, объяснил, кто такой, и поинтересовался: «Если мы сейчас вместе с вами зайдем на территорию, которая контролируется осужденными и подследственными, можете ли вы ручаться, что с их стороны будет проявлена выдержка?» Лабазанов меня заверил: «Конечно, даже и не сомневайтесь. И поймут правильно, и ничуть это не опасно»… Двинулись. По всему было видно, что бунтари наладили автономную жизнь и она им не в тягость. Женщины-подследственные стирали белье и готовили пищу, мужчины, пользуясь свободой передвижения, перетекали из камеры в камеру, то есть изо всех сил имитировали вольную жизнь. Разрушения от пожара были куда скромнее, как первоначально следовало из доклада Махашева. Сгорели медпункт, библиотека и одна из камер. Все остальное содержалось в порядке.

Тогда же у меня с Лабазановым состоялся откровенный разговор. Я высказал ему удовлетворение, что удалось избежать более масштабных разрушений и поджогов. Что следует поддерживать порядок среди бунтарей, так как попытка любого прорыва на волю будут пресечена огнем охраны, а в таком исходе никто не заинтересован — ни мы, ни сами арестанты. Что лучшим выходом из положения, на мой взгляд, является тот, который бы позволил администрации СИЗО вернуться к нормальной работе, а арестантам — в свои камеры. Ничего иного высший офицер МВД просто не в состоянии предложить. Другое дело, что он нормальным человеческим языком предлагает решить проблему без крови и насилия.

Лабазанов, кажется, это оценил.

Попросил только, чтобы несколько его людей, подобно существовавшим в то время членам секции профилактики правонарушений, могли пользоваться относительной свободой ради поддержания порядка и соблюдения гражданских прав людей, находящихся в заключении. Сам я против этого ничего не имел. Напротив, выразил надежду, что администрация СИЗО согласится с его доводами — ведь в них много разумного.

Говоря это, я ничуть не кривил душой. С Лабазановым надо было считаться: этот энергичный, сильный, хитрый человек на своем поле играл очень умело. Роль восставшего вождя, несомненно, очень нравилась ему, как, впрочем, и сама ситуация, выдвинувшая его в лидеры. Таких людей тоже выбирает время: авантюрный склад характера, личная смелость и знание психологии живущих под стражей людей обязательно выносят их на поверхность в дни волнений и смут. Вот и этот персонаж в черной телогрейке был, несомненно, настоящим вожаком, умеющим чувствовать настроения подчиняющихся ему людей.

Впоследствии, когда все чаще стала звучать эта фамилия — Лабазанов, мне и в голову не пришло ассоциировать ее с тем человеком, который когда-то водил меня по захваченному грозненскому СИЗО и даже гарантировал мне безопасность. Мало ли в Чечне однофамильцев? Мало ли на свете авантюристов, рядящихся в одежды «благородных разбойников»?

В журналистских репортажах противник дудаевского режима Лабазанов выглядел почти Робин Гудом и борцом на справедливость. Что, впрочем, не мешало ему оставаться полевым командиром, за которым тянулся хвост вполне банальных грабежей и убийств. Человека с такой репутацией привезли ко мне из села Толстой-Юрт в станицу Червленную, когда в начале марта 1995 года нам требовалось освободить Аргун. Вольница Лабазанова действовала в окрестностях этого города, и у нас были основания полагать, что этот полевой командир, подчеркивавший свою независимость, во-первых, сам не ввяжется в драку, а во-вторых, поможет договориться с теми чеченцами, которые пошли в бандформирования не из любви к Дудаеву, а по принуждению или глупости. Надо было сохранить их жизни, надо было уменьшить силу сопротивления противника. Это означало уменьшить или исключить собственные потери. В такой ситуации ищешь любого союзника, который бы мог не на словах, а на деле оказать тебе помощь.

Человек, который зашел в мой вагончик в Червленной, был чрезвычайно живописен: на погонах его полевой формы были явственно различимы полковничьи звезды, а сам он был увешан оружием и перехвачен пулеметными лентами. Последним неожиданным штрихом этой воинственной, а потому отчасти очень комичной картины — являлась американская винтовка М-16, которую будущий мой собеседник крепко держал в руках. Что-то знакомое промелькнуло в его чертах, но я не придал этому значения: среди людей, с которыми я когда-либо встречался, не было ни самопальных полковников, ни поклонников американских автоматических винтовок.

Вот только сам я, видимо, изменился мало, отчего таинственный посетитель сразу же узнал меня: «Вы тот генерал, который ходил в следственный изолятор? Это, — говорит, — я, Руслан, который вас по нему сопровождал». Я засмеялся: «Точно, ты — тот самый Руслан…» «Ну, — говорю, — раз мы друг друга знаем, тогда, считай, половину проблем уже решили…» Конечно, я не забыл, что в октябре 1991 года Лабазанов сдержал свое слово. Не то, чтобы я придавал этому особое значение, но, не скрою, всегда радуюсь, когда вижу, что человек умеет отвечать за свои слова. Рад и тому, что в свою очередь мне удалось ответить добром на добро: позднее, в тревожной ситуации, мы помогли эвакуировать беременную жену Лабазанова, тем самым выполнив его отчаянную просьбу.

Еще не раз мы встречались с ним, и я знаю, что, помимо обещаний, свести меня со своими людьми, Руслан Лабазанов действительно предпринимал какие-то шаги, чтобы оказать нам помощь. Во всяком случае куда-то ездил, с кем-то разговаривал, хотя, как это часто бывает в подобных случаях, результативность таких действий нельзя подтвердить никакими конкретными фактами. Кто знает, может лишний раз нам не выстрелили в спину, может, кто-то сегодня жив только потому, что этот противоречивый, мятущийся человек, в душе которого так замысловато переплелись понятия добра и зла, справедливости и несправедливости, чести и бесчестия, добился этого благодаря своему авторитету среди соратников и жителей Чечни?.. Но об этом можно только догадываться, добавляя в короткое жизнеописание Руслана Лабазанова, и так до предела мифологизированное им самим, несколько легких штрихов. Годом позже он станет жертвой очередной чеченской междуусобицы и сгинет в огне какого-то неизвестного мне боя. Но кем бы он ни был на самом деле, наше знакомство, пусть и мимолетное, обязывает к тому, чтобы сочувственно отнестись к этой человеческой судьбе.

Вечером в станице Червленной, когда мы встретились во второй раз в жизни, я спросил Лабазанова, с сомнением глядя на его офицерские погоны: «Тебе полковника кто, Дудаев присвоил?» Я видел, как ему стало неудобно, как смутился он, понимая, что я хоть и принимаю правила этой игры, но между настоящим и мнимым черту проведу без особых церемоний. Видимо, поэтому он тогда в ответ промолчал. Да и как смог бы он оправдать и вот эти бутафорские звезды, и эту часть своей жизни, прожитую в одежде с чужого плеча?..

* * *

Каждый день в Чечне только прибавлял опасностей мне и моим солдатам. Особенно обострилась ситуация после 19 октября, когда к лидерам исполкома ОКЧН напрямую обратился президент России Борис Ельцин, выдвинув справедливые, но запоздавшие по времени, а также никакой силой не подкрепленные требования: прекратить противоправные действия и совместно с ВВС выработать пути политического разрешения конституционного кризиса, безоговорочно подчиниться закону, освободить захваченные здания и вернуть оружие.

Еще через неделю — 27 октября — состоялись выборы президента и парламента Чечни. В той обстановке и речи не могло идти о соблюдении законности при их проведении: на некоторых избирательных участках пачки фальсифицированных бюллетеней опускались в урны без всякого зазрения совести, причем мало кто обращал внимание на то, что на ряде участков число опущенных в урны бюллетеней значительно превышало количество зарегистрированных избирателей. Это был фарс, целью которого были имитация народного волеизъявления, а не настоящий выбор народа. Тем более что, по оценкам аналитиков, в самих выборах приняли участие не более 10–12 процентов населения Чечни, а сами они проводились под жестким контролем ОКЧН. Было ясно, что Съезд народных депутатов РСФСР эти выборы действительными не признает, в связи с чем не будут признаны законными ни новые органы чеченской власти, ни их решения, важнейшим из которых был, конечно же — появившийся уже 2 ноября 1991 года указ «Об объявлении суверенитета Чеченской Республики».

Принятый 7 ноября 1991 года указ президента РФ «О введении чрезвычайного положения в Чечено-Ингушской Республике», каким бы грозным ни казался он на бумаге, уже был не в состоянии вернуть ситуацию на два-три месяца назад, когда силовое давление еще могло себя оправдать. Теперь сепаратисты считали себя легитимной властью, были энергичны и везде поспевали раньше нас.

Пока в Москве прогнозировали, какое смятение вызовет настоящий указ в окружении Дудаева, его боевики очень решительно провели захват оставшихся административных зданий, включая республиканскую прокуратуру и управление КГБ, заблокировали военные городки и взяли под контроль воздушные и железнодорожные перевозки. «Витязи» — точнее, сводный отряд спецназа из дивизии им. Дзержинского, — прилетевшие следующей ночью, едва успели высадится на аэродроме в Ханкале, как тотчас были блокированы сами.

Часть их все же сумела прорваться к зданию МВД, которое не было захвачено и удерживалось силами бойцов отдельного специального моторизованного батальона внутренних войск под командованием подполковника Сергея Демиденко, милиционеров из Московского уголовного розыска, на наше счастье оказавшихся в Грозном, и чеченского ОМОНа, который дрогнет чуть позже…

Именно решимость этих людей остановила боевиков на самых подступах к зданию республиканского МВД. Понимали: еще шаг и случится настоящий бой, на победу в котором трудно было рассчитывать. Поэтому брали измором: постреливали над головами обороняющихся, грозились отправить батальон в гробах, а для верности психологически дожимали министра внутренних дел республики генерал-майора Ваху Ибрагимова.

Волей судьбы к его назначению на эту должность был причастен и я, положительно отрекомендовав Ваху Ибрагимова в октябре 1991 года в присутствии вице-президента РФ Александра Руцкого, министра внутренних дел РСФСР Андрея Дунаева и его первого заместителя Евгения Абрамова. На вопрос Руцкого, известен ли мне Ибрагимов, я честно ответил, что знаю его как волевого, знающего командира, с которым часто встречался на сборах еще в ту пору, когда сам был комбатом в Ростовском полку, а Ибрагимов — комбатом в полку Пятигорском. Орджоникидзевское училище он окончил на год раньше меня. Ко всему прочему был Ваха чеченцем по национальности, и, возможно, именно эти мои слова так воодушевили Руцкого, что он тут же поручил Дунаеву готовить документы именно на Ибрагимова. Хотя было известно, что уже некий Даудов, тоже претендовавший на эту должность, ходил за Дунаевым буквально по пятам и не без оснований поглядывает на вожделенное кресло. Оно хоть и беспокойное, но все же генеральское!

Несмотря на заступничество Руцкого, кандидатура Ибрагимова почему-то «зависла» на несколько недель, пока министерством реально управлял Алсултанов, как оказалось впоследствии, сторонник Дудаева. Управлял именно в те дни, когда твердый и полномочный министр мог бы взять ситуацию под контроль. Ваха названивал мне в Ростов, жалуясь на то, что, вопреки договоренностям, его не назначают. И я, в свою очередь, уже на него полагался. Доложил Руцкому, что его решение не выполняется. Александр Владимирович выругался и пообещал, что примет крутые меры. Это помогло. Вскоре Ваха прочно обосновался в МВД и даже успел получить генерал-майорские погоны.

Все это разом рухнуло в тот день и час, когда волна боевиков, казалось, надежно была остановлена еще на подступах к зданию республиканского МВД.

Раздосадованный Дудаев уже ставил задачу на штурм, а мой заместитель генерал-майор Юрий Анатольевич Косолапов, находящийся в Грозном на территории 506-го полка, в свою очередь, докладывал мне, что батальон не дрогнет и готов отразить нападение, когда навстречу боевикам вдруг неожиданно вышел Ваха Ибрагимов, до этого казавшийся невозмутимым. Поговорив о чем-то с боевиками, он вернулся в министерство и заявил находящемуся там же заместителю министра внутренних дел России генералу Комиссарову буквально следующее: «Я слагаю с себя полномочия министра внутренних дел. Против воли народа я не пойду». В общем — сдался без боя. Следом и чеченский ОМОН решил не испытывать судьбу. Вот так позиция министра в конце концов и решила судьбу здания МВД.

Комбат доложил Косолапову, Косолапов — мне. Я сказал: «Там на месте есть заместитель министра внутренних дел России генерал Комиссаров. В данном случае мы оказывали помощь, были приданы для усиления. Пусть Комиссаров и принимает решение, сообразное обстановке. Скажет: «Уходим!» — значит, уйдем, скажет: «Драться!» — будем отражать нападение».

С кем советовался замминистра, я не знаю, но его решение — однозначное — было мне вскоре сообщено: «Батальон убывает к месту постоянной дислокации в Черноречье». Но одно дело сказать, другое — осуществить. Стойкий батальон под командованием Сергея Демиденко, того самого, который еще в Карабахе чуть было не сбил мой вертолет из крупнокалиберного пулемета, приняв его за вертолет боевиков, действовал самоотверженно. Ему самому досталось еще у здания МВД: пытались бить, сорвали погоны… Когда понял, что просто так уйти не дадут, обратился к чеченским старикам с просьбой о подмоге и немедленно ее получил. Так и уходили на БТРах, на автобусах, где солдаты сидели вперемешку со стариками. В противном случае чеченские юнцы рванули бы в рукопашную. Что бы случилось потом — даже страшно представить. Но может оттого и не рванули, потому что догадывались — и в Черноречье батальон окажется как в клетке. Там уже все было готово к штурму.

Дудаев не мог простить батальону Демиденко, что он не дрогнул при защите здания МВД республики, продемонстрировав таким образом, что власть чеченских сепаратистов все же имеет свои границы. Полномочия главы республики, которыми Дудаев реально обладал и с которыми вынужден был считаться федеральный центр, позволяли ему убирать и назначать республиканских министров, но их оказалось недостаточно, чтобы смести горстку солдат внутренних войск.

Они ушли, но ушли достойно. Потому, что получили соответствующий приказ командования. Потому, что не проявил волю министр Ибрагимов, тот самый человек, в оперативном подчинении которого они находились в соответствии с законом о внутренних войсках. Потому, что их мужество становилось неким уроком на будущее, из которого сам собой напрашивался вывод: не буди лихо, пока оно тихо…

Городок был блокирован в Черноречье, причем со стороны боевиков неоднократно открывался автоматический огонь по крыше и окнам казармы, по часовым. Так продолжалось неделю, пока не последовало решение Дудаева о том, что специальный моторизованный батальон ВВ в течение трех суток должен покинуть территорию Чечни без оружия и техники. А чтобы ни у кого не оставалось иллюзий, вскоре начался штурм городка. По сути везде шел рукопашный бой, прекращавшийся только тогда, когда чеченцам требовалась передышка. Держались до последнего, пока не получили и на этот раз однозначный приказ командования: уходить, сдав оружие и технику представителям чеченского МВД. Но это было уже другое, возглавляемое Алсултановым и контролируемое Дудаевым, министерство, в котором не было ничего российского, включая вывеску у дверей.

Сам Демиденко — человек смелый и порядочный — все, что было в его силах, успел сделать: с гранатой в руках сидел у дверей ружпарка, пока не получил приказ отступать. Еще раньше он велел вынести из штаба и сохранить Боевое Знамя части, а напоследок, уже уходя, — уничтожить ключи шифр-аппаратуры, вынуть затворы из нескольких автоматов и засыпать песок в двигатели боевой техники. И так поступал почти каждый офицер. Понимая безысходность ситуации и не желая отдавать свое оружие бандитам, лейтенанты и капитаны разбивали автоматы об угол казармы. Более пятидесяти наших военнослужащих было ранено при штурме батальона, но за то спасибо офицеру Сергею Демиденко, что все остались живы.

Я несколько раз разговаривал с Дудаевым по телефону на повышенных тонах. Президент Чечни хитрил и ссылался на «справедливое народное возмущение»… «Я ничего не могу сделать!», таков был его ответ на все мои требования и просьбы. «Я ничего не могу сделать…» — чрезвычайно спокойно говорил он в телефонную трубку, и я понимал, что разыгрываемое политиком Дудаевым бессилие — не более чем противозенитный маневр бывшего летчика. И этот маневр при всей его простоте был, тем не менее, безупречен. Он был вполне способен дезориентировать российское руководство в Москве, которое, кажется, и теперь не оставляло надежд, что даже сомнительный чеченский президент, выросший из советского генерала, более вменяем, чем спустившиеся с гор абреки. В то же время он давал возможность самому Дудаеву откреститься от «возмущенного народа» в случае поражения.

* * *

Дудаев мгновенно оценил опасность, исходящую со стороны Ханкалы. Понимал, как генерал и летчик: потому и спецназ, чтобы расчистить аэродром для подхода основных сил. Триста «витязей», конечно, сила, если говорить о первой стадии операции, но их совершенно недостаточно для серьезной работы в городе. Только для усиления охраны здания МВД было выделено почти пятьдесят бойцов.

Вообще-то, появление спецназа внутренних войск в Ханкале в ночь с 7 на 8 ноября, сразу же после принятия президентского указа о введении чрезвычайного положения, поначалу произвело должный эффект. Может, и не было откровенного страха, но уважение к силе, еще не ведомой в этих краях, конечно, присутствовало. Бойцы были крепкие, отлично вооруженные, необычно для начала 90-х годов экипированные. И — что самое главное — казались невозмутимыми в любой обстановке.

Вот это их спокойствие, вот эта ощущаемая в каждом жесте уверенность всегда отрезвляюще действовали и на боевиков, и на ожесточенную массовку политических митингов, и особенно на вождей толпы, пребывающих в иллюзии, что власть сама по себе свалится им в руки.

Возможно, если бы вслед за президентским указом последовало его утверждение Верховным Советом РСФСР — необходимая в те времена процедура, юридически обосновывающая жесткие меры государства, — кое-кто из мятежников, не потерявших головы, мог бы еще пойти на попятную.

Совершенно точными являются свидетельства одного из участников той высадки спецназа на аэродроме в Ханкале — Вячеслава Овчинникова — будущего генерал-полковника и главкома внутренних войск, а тогда генерал-майора: «Но Верховный Совет не собрался… 8-го и 9-го никто не собрался, 10 числа — тоже. Уже впоследствии стало известно, что никто никакой указ и не собирался утверждать… На глазах, это было хорошо заметно, менялось настроение толпы. В средствах массовой информации насаждалась мысль о «попытке задушить демократию российскими солдатами». Мы выставлялись там в роли «захватчиков, завоевателей, которые пришли повторить то, что было в 1944 году». Заработала на психоз идея национального единства, вся эта оппозиция слилась с движением, дудаевским, и все они против нас поперли…»

В обстановке силового противостояния, продолжавшегося двое суток, пока не поступил приказ возвращаться в Москву, спецназ ВВ демонстрировал хладнокровие. Чеченцы, провоцируя, стреляли солдатам под ноги, потом решились на большее. Поперек старта самолета ИЛ-76, который до этого доставил в Ханкалу подкрепление и теперь улетал обратно, выскочил самосвал КрАЗ. Он шел на высокой скорости, наперерез взлетающему самолету. ИЛ едва не вылетел с полосы, вильнув в сторону, но еще раньше остановила самосвал пулеметная очередь.

Долгие разбирательства ни к чему не привели: чеченцы и слышать не хотели о том, что виноват водитель самосвала, который подверг опасности жизни военных летчиков и пассажиров самолета. Среди спецназовцев они мстительно разыскивали смельчака, предотвратившего катастрофу. Конечно, они не без основания полагали, что попасть в движущийся на большой скорости автомобиль мог только очень квалифицированный стрелок, но поиски не дали результатов: все оружие у бойцов «Витязя» было вычищено. Но удивляться в данном случае следует не сноровке отважного стрелка, а тому, что спецназ ВВ, действуя, как и полагается, по приказу своего командования, здесь, в Ханкале, стал заложником политического безволия тех российский политиков. У них было достаточно власти, чтобы мановением руки послать в Чечню передовой отряд, но, как это часто бывает, не хватило духу продумать все остальное.

И сегодня твердо убежден в одном: это был чистой воды экспромт, придуманный на скорую руку. Во всяком случае по глубине замысла он мало чем отличался от уже слышанных ранее обещаний немедленно «поднять штурмовики»…

«Витязей» отозвали в Москву, и эта политическая победа Дудаева, поначалу казавшаяся небольшой тактической уступкой, предрешила судьбу воинских частей в Чечне. Это был форменный разгром, если называть вещи своими именами. И остается только удивляться мужеству тех солдат и офицеров России, которые теперь были брошены в Чечне на произвол судьбы, но не утратили при этом присутствия духа.

* * *

506-й, полк внутренних войск, дислоцированный в Грозном, все это время также находился в кольце чеченских боевиков. Цель таких блокад, в которых оказались все без исключения воинские части в Чечне, независимо от их ведомственной принадлежности, была одна: не допустить вывоза оружия и вывода техники из частей и складов. Угадывался замысел Дудаева — захватить все и уже с этих позиций торговаться с центром.

Понимая, что офицеры — в большинстве своем это люди долга — вряд ли будут сдавать свои автоматы, танки и артиллерийские орудия подобру-поздорову, чеченцы загодя начинали давить их психологически. Время от времени «гвардейцы» пробовали на прочность наших военнослужащих, подгоняя к воротам частей топливозаправщики. Грозили: «Зальем бензином и подожжем!»

Так же они поступали у здания МВД, когда пытались изгнать батальон Демиденко. Этот же прием, не мудрствуя, применили и у ворот полка, командир которого, подполковник Михаил Шепилов, докладывал мне обо всех шевелениях чеченцев вблизи своей части. На этот раз к воротам подошли пожарные машины, в цистерны которых, если верить нападавшим, был закачан бензин. Так и стояли, часов шесть действуя на нервы. Наши верили и не верили, однако своих боевых позиций не покидали.

Между полком и Дудаевым непрерывно курсировал помощник чеченского президента Абу Арсунукаев.

Позднее Шепилов доложил: «Я поговорил с Дудаевым. Обстановка была разряжена…» Но чувствовалось, что командир полка изрядно нервничает, поскольку не может доверять обещаниям чеченских представителей. Сегодня у них одно на уме, завтра — другое. Обстановка в последние дни уже не раз накалялась до такой степени, что, по свидетельству Демиденко, даже мой заместитель генерал Косолапов, находившийся на территории полка в то время, когда дудаевцы решились на силовой штурм отдельного батальона, уже поднимал полк «в ружье» и грозился по телефону неведомому чеченскому собеседнику: «Я сейчас возьму автомат, попрощаюсь с родственниками, и вы увидите, как умирают русские генералы…».

По реакции Шепилова я понял, что он готов последовать примеру Косолапова, и только чудом и выдержкой командира можно объяснить, что в полку до сих пор не грянуло форменное побоище.

Чтобы избежать кровопролития, днем 29 ноября 1991 года я отправил Дудаеву телеграмму следующего содержания: «г. Грозный, президенту республики Дудаеву. Сложившаяся обстановка вокруг в/ч 3394 (506-й полк. — Авт.) в Грозном в дальнейшем терпимой быть не может из-за блокирования военного городка и угрозы здоровью и жизни членов семей военнослужащих. Вами был предъявлен ультиматум о призыве граждан чеченской национальности, требуя в противном случае вывода части за пределы республики без техники, оружия и боеприпасов. Вы, как человек военный, прекрасно знаете, что подобные ультиматумы предъявляются противозаконно. Эта часть выполняет задачи по охране и конвоированию осужденных, обеспечению работы судебно-следственных органов. Военнослужащие части не являются военнопленными, и мы с вами не находимся в состоянии войны, а тем более с чеченским народом. Вы знаете, что без решения президента и правительства России мы не можем покинуть пункт дислокации. В сложившейся ситуации призыв местного населения является нецелесообразным из-за враждебного отношения к военнослужащим части. Если вы, как президент, считаете пребывание части дальше невозможным, то установленным порядком решайте этот вопрос с правительством России. Но даже в случае вывода — выходить мы должны с вооружением и техникой, передав занимаемые объекты местной власти. Ставлю вас в известность, что личный состав части ни на кого не собирается нападать, но имеет уставное право и приказ на оборону войсковых объектов и военного городка вплоть до применения оружия. Хочу вам напомнить, что в зоне огневого поражения находятся прилегающие жилые дома, хранилище сильнодействующих ядовитых веществ (аммиак, хлор и другие) в количестве 2,5 тысяч тонн и нефтепродукты. Вы должны оценить ситуацию и помнить, что даже несколько выстрелов солдат при обороне городка могут привести к непредсказуемым последствиям. В случае продолжения нагнетания обстановки вокруг войсковой части 3394 я вынужден буду обнародовать все обстоятельства в СМИ. Надеюсь на понимание вами этого вопроса и его решение путем переговоров с соответствующим руководством.

Начальник УВВ по Северному Кавказу и Закавказью

генерал-майор Куликов».

Реакция на эту телеграмму последовала незамедлительно. Уже утром 2 декабря подполковник Шепилов доложил мне по системе закрытой связи: «Здравия желаю! (Здесь и далее — дословная запись доклада. — Авт.) Обстановка без изменений. Вчера, с 17.00 до 24.00, был у Дудаева дома, со всеми близкими, кого не знал — познакомился… Мои отношения с Дудаевым пока позволяют решать вопросы, но меня настораживает его подчеркнуто хорошее отношение ко мне. Складывается впечатление, что они чего-то боятся. Дудаев меня известил, что вопрос о призыве чеченцев в мой полк пока подниматься не будет, а если кого и привезут — чтобы я отправил их обратно… В свою очередь я проинформировал Дудаева об обращении военнослужащих нашей части, отправленном президенту России, где описывается наше сегодняшнее положение. По его раздраженной реакции: «С этим можно было и подождать» — я понял, что он не хочет, чтобы общественность и пресса были извещены о событиях в Грозном. Однако газеты с публикациями обращения взял и вынужден был смириться: «Что ж делать… Отдали, так отдали…» Далее… У нас вчера по радио почти весь день передавали, как нужно действовать при взрывах хлора, аммиака, фриона… Рассказывали, как пользоваться противогазами, как эвакуироваться в случае химического заражения…»

Последняя фраза мне сказала о многом: это означало, что моя информация до чеченцев дошла и они, люди, несомненно, мнительные, вычитали между строк телеграммы скрытую угрозу. Я по этому поводу не сокрушался: чем иным в сложившейся ситуации, кроме намеков и предостережений, я мог погрозить дудаевцам, чтобы облегчить положение полка, стиснутого кольцом блокады? У меня было ощущение, что высшее военное руководство страны уже смирилось с временной потерей Чечни. Ведь его редкие визиты в республику хоть и сопровождались грозной риторикой, но в конце концов все равно заканчивались уступками и очередными компромиссами: 506-й полк окончательно захватили в тот день февраля 1992 года, когда в Грозном находилась очередная делегация высокопоставленных военных — первый заместитель министра обороны РФ генерал Громов, командующий ПВО генерал Прудников и командующий ВВС генерал Дейнекин. Провожая начальство, командир учебной дивизии Министерства обороны генерал Соколов доложил генералам обстановку, упомянув, что полк внутренних войск МВД России захвачен, что там идет грабеж складов. Отношение к этому сообщению было сдержанное.

Накануне в Грозном происходило следующее: 3 февраля, в 11.30, в полку, где за старшего оставался начальник штаба подполковник Тонконоженко, появился Алсултанов, назначенный Дудаевым министром внутренних дел республики, и категорически потребовал собрать всех офицеров полка, чтобы довести до них последние распоряжения президента Чечни. Юридический казус заключался в том, что полковник Алсултанов, мятежник по сути, но по форме действующий министр внутренних дел одной из российских республик, действительно имел на это право: все части ВВ обязаны взаимодействовать с органами внутренних дел субъектов Федерации, а многие из них, в том числе и 506-й полк — находятся в оперативном подчинении их руководителей. Это не означает, что полк во всякое время выполнит любой приказ сошедшего с ума, либо задумавшего переворот министра или начальника УВД. Однако его командир не имеет права игнорировать милицейского начальника той территории, где он размещен. При всей двусмысленности ситуации и положения самого Алсултанова он имел законные основания собрать офицеров.

Начальник штаба пожал плечами и объявил сбор офицеров. Тем более что ранее Алсултанов никакой агрессии в отношении военнослужащих 506-го полка не проявлял и демонстрировал свою лояльность руководству союзного и российского МВД. То, что министр появился в полку в сопровождении двух десятков чеченских омоновцев — тоже было объяснимо: только в кругу охраны иной восточный человек выглядит достойным своего высокого поста.

Как только офицеры полка были собраны, боевики Алсултанова их окружили, продемонстрировав серьезность своих намерений тем, что дружно дослали патроны в патронники своих автоматов, и уже без церемоний захватили дежурного по части и разоружили караул. Под их охрану были взяты помещение дежурного по полку, автопарк, КПП, склады и коммутатор. Сам министр объявил офицерам указ Дудаева, что их часть «присоединяется к МВД Чеченской Республики», что нынешние командир и начальник штаба полка от должности отстраняются, а новым командиром полка назначен подполковник Бихан Басханов. Разумеется, чеченец по национальности.

Этот Басханов развил бурную деятельность и, упиваясь свалившейся на него властью, кого-то гнал с территории части, кому-то грозил карами президента Дудаева, кому-то гордо и победно сообщал: «Я в своей республике!..» У Басханова, позже отставленного и фактически выкинутого дудаевцами на помойку, хватило ума в 1993 году выпрашивать хоть какую-нибудь должность у меня, ставшего в ту пору командующим внутренними войсками. Я внимательно выслушал его, достал вот эти записи и прочитал вслух. Спросил: «Это вы?» Гляжу, мнется… «Так вот, — говорю, — прощайте, и чтоб глаза мои больше вас не видели!»

Подобные персонажи чеченской истории, полагавшиеся на нашу забывчивость, либо на отходчивость сердец, не раз пытались поискать удачи во властных структурах России. Стучались и ко мне. Представлялись гонимыми и опальными, сетовали на трудность житья в дудаевской Чечне. Но для меня их суетливость, проявленная в дни нешуточных тревог и волнений, так и останется мерилом деловых и человеческих качеств. Кого-то из них я назову предателем, кому-то просто напомню о малодушии… Дрогнувшие перед боевиками и бросившие своих защитников на произвол судьбы, они так и не прибились ни к какому берегу. Говорят, что некоторые из них, облаченные в генеральскую форму, ждут часами в аэропорту Кавказских Минеральных Вод, чтобы попасться на глаза кому-либо из прилетающих лидеров северокавказских национальных республик. В надежде, что будут востребованы. Аэропорт в Минводах бойкий, и их, действительно, там часто встречают, дружески приветствуют, но с собой отчего-то не зовут…

Надо сказать, что хоть и двигал Дудаев по служебным лестницам только этнических чеченцев, кадровый резерв у него был неплохой. В различных силовых структурах СССР служили немало чеченцев. Люди, зачастую порядочные, смелые, трудолюбивые, поначалу они восприняли происходящее как некий шанс, выпавший их народу, словно в награду за трудности и лишения, пережитые во времена репрессий. Представлялось, что историческая родина нуждается в их умах и талантах. Соблазнительными казались и профессиональные перспективы: при новой власти прапорщики легко становились командирами полков, а отставные майоры и подполковники — командирами бригад «гвардейцев».

Что уж тогда говорить о тех, кто возвращался на родину, уже имея высокие воинские звания и опыт управления армейскими частями и соединениями? Тот же Масхадов, служивший командиром артполка и начальником ракетных войск и артиллерии дивизии в Литве, по отзывам знающих его людей, в Советской Армии зарекомендовал себя с лучшей стороны: настоящий профессионал, умелый педагог, мастер артиллерийской стрельбы, ставший в должности командира артдивизиона чемпионом сухопутных войск.

Вот такие могли рассчитывать на самые высокие посты в созданных Дудаевым структурах, а потому из чувства национального долга, либо соблазнившись на посулы — бросали службу и поднимались с насиженных мест. Один из моих однокашников, прежде чем принять окончательное решение, все же заехал посоветоваться ко мне в Ростов-на-Дону. Внимательно меня выслушал и, поблагодарив за науку, вернулся в Санкт-Петербург, так и не показавшись в Грозном. Другого, получив в 1992 году назначение на работу в главк ВВ, я встретил в Москве: он служил в том же управлении, что и я, и никуда не собирался. На мой вопрос: «А тебя что ли не пригласили?», ответил без обиняков: «Едва отбился… И звали, и тянули, что было сил, но только мне их должностей и даром не надо. Знаю, что это за люди. Знаю, чем это кончится…»

…Но пока люди Алсултанова рыскали по городку и в казармах, пока отнимали оружие у офицеров, на связь со мной вышел командир роты связи этого полка старший лейтенант Дорохин. Он заперся в комнате ЗАС — закрытой связи — и в 15.30 успел подробно доложить о случившемся. Особенно запомнилось, как этот мужественный и находчивый офицер дополнил свое сообщение: «Осталось только помещение спецорганов и узел связи, так как они не знают, что он здесь есть и для чего предназначен. Но в любую минуту могут зайти, даже взломав дверь. Прошу дать команду на уничтожение спецтехники и шифров». Так я и общался с Дорохиным буквально до последнего, пока в его дверь не стали ломиться боевики. Понимая, чем рискует старший лейтенант, я отдал ему приказ уничтожить ключи и выходить. Ему — из комнаты. А всем нашим офицерам — из Чечни…

Прибытие из Москвы на следующий день генерала Виктора Гафарова мало что меняло: он сообщил, что командующий внутренними войсками генерал Саввин приказал передать имеющиеся в наличии оружие и технику Министерству внутренних дел Чечни. Но это была во всех отношениях формальная передача, потому что их все равно забрали бы силой. Но пока «дипломатический протокол» соблюдался: мой заместитель генерал Борис Максин все на бумаге сдавал, полковник Алсултанов принимал, а генерал Гафаров своим присутствием символизировал легитимность этого процесса. На деле выходило так: 4 февраля чеченские омоновцы выгребли в полку 1200 автоматов, но склады НЗ не тронули. 6 февраля к полковым складам нагрянули никем не организованные группировки и в 15.00, преодолев сопротивление чеченского ОМОНа, стрелявшего поверх голов и даже пытавшегося отстоять наш склад НЗ, ворвались на территорию части через запасные ворота. Было их полторы тысячи человек, и уже никакой ОМОН не смог сдержать их напор. Мы же, формально все передавшие чеченской стороне, в этот конфликт уже не вмешивались.

Правда, наши саперы, предвидевшие такое развитие событий, успели поставить несколько растяжек, которые безупречно сработали как только нападавшие добрались до оружия. Склад взорвался и рухнул. Но это не помешало чеченцам вытаскивать автоматы даже из под обломков здания. Среди мародеров были замечены и несколько в будущем известных в Чечне лиц, лихорадочно грузивших автоматы и гранатометы в багажники «Жигулей» и «Нив». Машины отъезжали, но вскоре возвращались вновь уже пустые. К часу ночи склады были подожжены, думаю, затем, чтобы замести следы. Так что наивные попытки Алсултанова организовать официальную передачу оружия, напоминающую торжественную капитуляцию, были сорваны этим стихийным, безбрежным, по-настоящему диким грабежом, который очень наглядно демонстрировал природу абсолютной чеченской независимости. Историю ее начала. Суть ее существования. И причину ее конца.

Гневный Дудаев даже пожар пытался свалить на нашего Максина. В половине второго ночи 7 февраля он дозвонился до армейского комдива Петра Соколова, кричал и сокрушался: «Что за мины понаставил этот генерал? Что он там натворил? Пусть сматывается: его уже ищут!»

* * *

Досталось и армейским частям: были захвачены полк ПВО и учебный полк Армавирского авиационного училища. 8 февраля подверглись нападению военные городки окружного учебного центра. Начальник Грозненского гарнизона Соколов, пытаясь спасти склады от разграбления, минировал подступы к ним с примерно таким же, как и у нас, результатом.

Так что в 1993 году, когда наступила пора серьезно задуматься о наведении порядка в Чечне, в первую очередь приходили на ум именно сухие цифры наших имущественных потерь в этой республике. То оружие и боеприпасы, которые в результате беспорядков были утрачены внутренними войсками, составляли лишь малую часть в списке военной добычи мятежников. Большая часть оставленного, либо брошенного впопыхах приходилась на долю Министерства обороны. Но вряд ли стоит винить в этом армейских офицеров, которые в тот момент находились в Грозном: на их долю выпали точно такие же испытания, а их стойкость вызывает справедливое уважение. Так уж исторически сложилось, что армейского оружия и техники в Чечне было так много, что его хватило бы для оснащения в случае войны несколько полнокровных дивизий.

Другой вопрос, чем — легкомыслием политического руководства страны или скоротечностью событий, происходящих на Северном Кавказе, следует объяснить, как этот арсенал достался сепаратистам и как выглядят сегодня принятые тогда решения военного руководства, предписывающие передать Дудаеву 50 процентов имевшегося в республике оружия. По словам П. Грачева, подписавшего такой приказ в мае 1992 года, это был вынужденный шаг, так как значительная часть вооружения из российских складов, по его оценке, в то время уже находилась в распоряжении боевиков, а вывезти остатки уже не представлялось возможным: не было ни эшелонов, ни солдат, которые бы все это могли отгрузить в эшелоны.

Но и сегодня этот шаг кажется непростительным уже потому, что подобное вынужденное разделение вооружения «пятьдесят на пятьдесят», применявшееся при расставании с суверенными государствами, ранее составлявшими СССР, было совершено в Чечне, являющейся субъектом Российской Федерации. Тем более, что у нас не было сомнений в том, что рано или поздно это оружие выстрелит в нас самих.

По оценкам экспертов, в руках сепаратистов находились 2 пусковые установки тактических ракет «Луна», 51 боевой и учебные самолеты, 10 зенитных ракетных комплексов «Стрела-1», 23 зенитные установки различных типов, 7 переносных зенитно-ракетных комплексов «Игла», 108 единиц бронетанковой техники, включая 42 танка, 153 единицы артиллерии и минометов, включая 18 реактивных систем залпового огня БМ-21 «Град», 590 единиц современных противотанковых средств, около 60 тысяч единиц стрелкового оружия, не менее 740 противотанковых управляемых ракет, около тысячи реактивных снарядов для «Града», 24 тысячи снарядов для гаубиц Д-30, около 200 тысяч ручных гранат, 13 миллионов патронов для стрелкового оружия, большое количество запчастей и комплектующих для вооружения и военной техники.

Став командующим внутренними войсками, я первым делом позаботился о том, чтобы проблема Чечни не выпадала из внимания руководства российского МВД и Министерства обороны. Такое заявление в устах всего лишь командующего ВВ и заместителя министра может показаться достаточно смелым, но я, что называется, не притеснялся, полагая, что суть моей работы в том и состоит, чтобы не проворонить и не проспать реальную военную опасность. И — что очень важно — менее других зависел от зигзагов российской внутриполитической жизни. Профессиональная карьера, как я тогда считал, уже состоялась. В ней я добрался до самых главных для строевого офицера высот, и все, чем я рисковал — была всего лишь отставка, которая ничуть меня не страшила. Я служил, а не выслуживался. И потому, наверное, спал спокойно: все столичные интриги и прочие придворные хлопоты меня не интересовали, а значит, и не мешали заниматься своим делом. Карты, которые ложились на мой стол, были сугубо штабными и ничуть не напоминали те, гадальные, с помощью которых прикидывают шансы на собственное политическое долголетие. У нормального офицера этого просто не должно быть в крови.

Дудаевские военные запасы очень сильно меня беспокоили. К тому времени — после конфликтов в Кабардино-Балкарии, в Северной Осетии и в Ингушетии — я был убежден, что события на Кавказе будут развиваться наихудшим образом. Кроме того, существовала реальная опасность, что сепаратистские, изоляционистские настроения могут серьезно осложнить жизнь других регионов России. Поэтому уже в мае 1993 года я добился рассмотрения на коллегии министерства концепции реформирования ВВ, которая предусматривала передачу функций охраны исправительно-трудовых учреждений и конвоирования другому главку МВД — Главному управлению исполнения наказаний (ГУИН), а также формирование в ВВ дополнительных частей оперативного назначения.

Будущие реформы сначала детально обсуждались в узком кругу высших офицеров внутренних войск, а когда мне удалось убедить всех своих заместителей, мы решились вынести эти предложения на обсуждение в МВД.

Честно говоря, министр Ерин поначалу отнесся к ним недоверчиво. Ведь речь шла не о косметическом ремонте, а о коренных реформах, которые были способны изменить весь облик внутренних войск. Страшновато было пускаться в неведомое. Еще страшней было отказаться от привычных вещей и традиций, среди которых именно наше конвойное прошлое представлялось обществу если не единственной, то уж наверняка самой главной функцией ВВ. Вот эти представления и предстояло сломать в первую очередь.

Понятно, почему Ерин был осторожен: еще надо было его убедить, что берусь я рушить привычное, уже имея на руках новые чертежи. За каждым словом нашей солидарной программы стояли людские судьбы, огромные деньги и перемены, которые за неимением аналогов следовало объяснять почти на пальцах. Вот и пришлось атаковать Ерина с неожиданного для него направления: «Виктор Федорович, вы знаете, что N-ская республика Российской Федерации закупила для своего МВД 14 БТРов?» Виктор Федорович изменился в лице: «Нет, я об этом не знаю. А как они могли их купить без нашего ведома?» — «Из республиканского бюджета. Сами постановили, сами выполнили. Это не наши деньги…»

Голос мой креп по мере того, как росла озабоченность Ерина: «Я сам узнал об этом только потому, что республиканский министр, с которым я нахожусь в хороших отношениях — человек порядочный, к тому же убежденный интернационалист, — недавно попросил меня выделить инструкторов для обучения собственных милицейских экипажей. Скажите, Виктор Федорович, кто может дать гарантию, что в этой республике не появится свой Дудаев? Что когда-нибудь этого министра не поменяют на какого-нибудь Алсултанова? Кто в таком случае будет противостоять мятежникам, если у меня на всю эту республику только один БТР-152, и тот не заводится, потому что 54-го года выпуска?.. Положение таково, что из-за нехватки бронетехники атомные станции и другие важные государственные объекты охраняют пешие, вооруженные только автоматами солдаты? Для сравнения: все, чем располагает весь Сибирский округ внутренних войск вместе с Новосибирским училищем — это 20 БТРов!»

Мой напор подействовал на Ерина, как и было задумано. Он легко, без споров и начальственного упрямства сразу со мной согласился: «А.С., ты прав. Ты меня убедил. Будем срочно войска реформировать».

Но что значили мои аргументы для армейцев, товарищей по оружию, которые, кажется, еще находились в плену вбитых им в училищах представлений о том, что каждый из них является защитником Отечества от врага исключительно внешнего — от заграничного агрессора. Им легче было себя представить штурмующими Лондон, чем признаться, что сепаратисты на собственном Кавказе представляют для России куда более реальную угрозу, чем танкисты Бундесвера или американские морские пехотинцы. Чечня была для них чем-то едва достойным упоминания. Все, что касалось этой темы: террористические акты, расползание оружия по стране, таинственные полеты «кукурузников» из Чечни в Абхазию и действия антидудаевской оппозиции — они, безусловно, признавали тревожным, но в то же время относили исключительно к нашему эмвэдэшному ведению. По скучным лицам армейских генералов было видно, что им наша полицейская риторика неинтересна, а сами они совместные с нами совещания высиживают лишь для того, чтобы их не обвинили в бездействии и попустительстве. В общем — для галочки. И это были не какие-то чиновники средней руки, а очень влиятельные в Министерстве обороны и в Министерстве безопасности генералы, которые были не хуже нас информированы о происходящем, но реагировали на все куда более спокойно, чем мы. На одном из таких совещаний, 25 августа 1993 года, я особенно резко ощутил, что армейцы и контрразведчики, будто сговорившись, излучали вот эту спокойную уверенность людей, которые, во-первых, не убеждены, что им надо с кем-либо советоваться, а во-вторых, совершенно не разделяют наших тревог по поводу силы чеченского сопротивления.

Я, конечно, мог бы успокоиться, положившись на то, что уверенность наших соратников базируется на той конфиденциальной информации, которая поступала к ним из наработанных десятилетиями агентурных сетей ГРУ и КГБ. В этом смысле ВВ не шли с ними ни в какое сравнение. Но ведь и я не зря почти еженедельно поднимался в воздух с аэродрома «Чкаловский» и летел на Северный Кавказ. Не напрасно рассылал своих офицеров на КПП вдоль административной границы с Чечней. Ручейки и даже потоки очень тревожной информации ежедневно сходились на моем рабочем столе, и все то, что я читал и видел собственными глазами, не позволяло мне расслабляться. Снова и снова я пытался убедить министра обороны и начальника Генерального штаба: «Мы же — военные люди… Наша профессия просто обязывает нас сесть и спланировать хотя бы начерно те военно-технические мероприятия, проведение которых может потребоваться в будущем». На что один из моих собеседников отреагировал по-военному лаконично и с позволительной в кругу однокашников откровенностью: «А. С., что ты дергаешься? Тебе лично кто-нибудь задачу ставил? У нас что, есть директива, указание или указ президента? Что тебе больше всех нужно? Ты давай, не лезь, не суетись… Будет команда — будем делать…»

* * *

Под этим бессмертным девизом: «Будет команда — будем делать» все и развивалось в дальнейшем. Я же, понимая, что так мы далеко не уедем, вызвал из Ростова-на-Дону начальника штаба округа, выпускника Академии Генштаба генерала Павла Маслова и поставил задачу спланировать военно-технические мероприятия на случай ввода войск в Чечню. На свой страх и риск. По собственному разумению. Но с прицелом, что танкист Маслов, большую часть жизни прослуживший в Вооруженных Силах, сделает все как надо, увязав в единое целое и наши гипотетические действия, и вероятные действия армейцев, психология и амбиции которых были для него все равно, что открытая книга.

Там было несколько вариантов развития событий, учитывающих и усиление режима изоляции дудаевского режима, и введение режима чрезвычайного положения на границе с Чечней, и ведение активных действий по блокированию и уничтожению банд на территории самой республики. Вместе с генералом Анатолием Романовым мы тогда же изменили программу подготовки частей оперативного назначения, уделив в ней больше внимания тактике сопровождения колонн и тактике действий мелких подразделений ВВ. Все в рамках законов о внутренних войсках и обороне: никакой самодеятельности. В глубине души понимал, что это нам пригодится. Если бы спросили особенно строго, объяснил бы, что планирование чего-либо является моим коньком и я твердо убежден, что предварительное продумывание своих шагов вообще свойственно любому человеку и не является предосудительным.

Безмятежность армейцев хоть и злила, но в то же время заставляла работать усерднее и точнее. Во всяком случае мы не становились заложниками напрасных надежд и теперь рассчитывали не столько на мифологическую мощь наших Вооруженных Сил, сколько на собственные силы. При этом отчетливо вспоминались и те наши споры на семинарах и даже в курилках Академии Генштаба, когда заходила речь о том, стоит или не стоит армии встревать во внутренние вооруженные конфликты. Мнения были разными, а тема — злободневной. Уже были за плечами кровавые события в Фергане, в Сумгаите, в Баку, в Карабахе, но строгая отечественная военная наука по этому поводу помалкивала: в стране Советов если и случались волнения, то методы их подавления в учебниках не описывались. И уж, конечно, ничего в них не говорилось о том, должна ли армия, оставившая в Чечне более полусотни боевых и учебных самолетов, несколько десятков танков и полторы сотни артиллерийских орудий и минометов, включая установки «Град», теперь попросту умыть руки и отойти в сторону, освобождая дорогу силам МВД.

И тогда я возражал, напоминая, что миллионная армия, проедающая тысячи тонн казенной тушенки и сжигающая в двигателях столько же тонн народного топлива, просто не может позволить себе роскошь безучастного наблюдения за тем, как сепаратисты покушаются на территориальную целостность страны, а ее безопасность напрямую зависит от того, будет ли подавлен вооруженный мятеж. Я понимаю, что самолеты — учебные, но многие из них способны поднять 250-килограммовую бомбу… Кто будет их сбивать и жечь на земле? Кто будет давить огонь батарей? Кто будет бороться с танками, в которых сидят видавшие виды тридцатилетние мужики — бывшие офицеры, сержанты, солдаты, имеющие опыт армейской службы и прошедшие войну в Афганистане? В Чечне нас ждала настоящая армия — умело отмобилизованная и отлично вооруженная.

На такие вопросы в нормальной стране отвечает не отдельный генерал-полковник, даже если он — доктор экономических наук, а военная доктрина государства.

В свое время, будучи слушателем академии, я не поленился задать вопрос преподавателю, который, собственно, тем и занимался, что разъяснял на лекции суть военной доктрины СССР, — где можно прочесть этот основополагающий документ? Выяснилось, что это невозможно, так как не существует самого текста с названием «Военная доктрина», а сама она распылена во множестве других документов, из которых самыми серьезными считались закрытые — а значит, недоступные для чтения, — постановления ЦК КПСС по отдельным военным вопросам, «Наставление по ведению операций» и т. д.

Настоящую военную доктрину своего государства (я подозреваю, что единственную в его истории) я впервые взял в руки весной 1993 года по служебной необходимости и по просьбе ее разработчика — Юрия Владимировича Скокова, секретаря Совета безопасности. Именно он проделал эту колоссальную работу, представив проект доктрины на заседании, где присутствовали все командующие войсками военных округов и командующие внутренними и пограничными войсками. Тогда последовали серьезные возражения, и окончательный вариант основ военной доктрины Российской Федерации был утвержден только в октябре.

В ней четко обозначались задачи российской армии в условиях вооруженных конфликтов: изоляция мятежной территории, охрана стратегически важных объектов, оказание помощи органам внутренних дел и внутренним войскам в проведении специальных операций. Это было уже что-то. На этой правовой базе и был построен сложный, многоцелевой и связанный настоящим боевым сотрудничеством механизм, который позднее будет назван Объединенной группировкой федеральных войск в Чечне.

* * *

Я не стану комментировать те взгляды на чеченскую проблему, которые преобладали в Кремле, в Министерстве обороны РФ и российском Генеральном штабе на исходе 1993 года и в начале 1994 года. О них я не имею подробных представлений, так как командование внутренних войск в секреты государства по поводу Чечни тогда не посвящалось, а точка зрения российских генералов из МВД вряд ли всерьез интересовала президента: советчики и разведчики были преимущественно не из нашего ведомства.

Возможно, еще оставались надежды на то, что эта мятежная республика, оставленная без прямой поддержки федерального центра, очень скоро почувствует, что ее надежды на самостоятельную и независимую жизнь лишены каких-либо перспектив без международного признания и — что самое важное — без ресурсов России. Не исключаю и того, что взоры высших руководителей страны тогда были обращены исключительно на полки архивов бывшего КГБ, где, по общему разумению, и должны были находиться самые точные рецепты борьбы с национализмом и сепаратизмом.

Вот это поклонение мертвым спецслужбистским схемам я замечал позднее и в среде политиков, и даже в кругу военных профессионалов. На первый взгляд, верные и не раз испытанные, они и в Чечне должны были сработать безотказно. Ведь вроде бы в них были включены все необходимые меры воздействия на дудаевский режим. Но меня не покидала мысль, что все эти мероприятия — либо окутанные таинственностью, либо, наоборот, совершенно демонстративные — словно были списаны с академических учебников. С одной стороны, в отношении Чечни применялись экономические санкции, материально и морально поддерживалась антидудаевская оппозиция, с другой — слишком очевидным казалось то, что все эти, по сути, правильные меры не учитывали ни истории, ни национального характера чеченского народа.

Психология, обычаи и традиции горских народов Кавказа, среди которых, по общему признанию, чеченцы стоят особняком, требуют особой редактуры силовых решений. Я — кавказец по месту рождения — хорошо понимал это уже потому, что с детства общался с горцами. Это молчуны… Это особый тип людей, привыкших к трудной и зачастую небогатой жизни, проходящей в борении с природой и соседними народами. В борении за кусок хлеба. В горах скудный ресурсный слой, а каждый земельный надел, каждый склон, пригодный для сенокоса, в свое время обильно полит человеческой кровью, так как обязательно был объектом чьих-нибудь справедливых или несправедливых притязаний.

Мало того, что каждый горец на генетическом уровне готов защищать среду своего обитания — единственную основу жизни рода и семьи, но точно также готов он к набегу в соседние пределы, чтобы за счет иноплеменного чужака пополнить жизненно необходимый ресурс. В основе этой былой корысти не жестокость и жажда насилия, а крайняя необходимость выстоять ради продолжения рода. В основе этой независимости горское одиночество и во всякое время готовая к отпору душа, которой не на кого положиться, кроме соплеменников. И этот непривычный для прочих уклад жизни я бы не стал называть пережитком прошлого: то, что складывается веками, невозможно изменить за десятилетия. К этому надо относиться как к данности, по-человечески оценивая то доброе и высокое, что бывает свойственно горским цивилизациям: отвагу, верность, гостеприимство, самоотверженность.

Говоря об этнических чеченцах, следует вспомнить не столько кавказские войны, сколько историю многовековой жизни всего вайнахского народа, частью которого они являются. Защищая собственное пространство на перенаселенном Кавказе, они выработали свой стиль жизни, который предусматривал относительное равенство всех чеченцев, их взаимовыручку в момент опасности и верховенство военной славы. Подобно многим горским народам, им свойственно, помимо общепринятых, возводить в ранг доблести такие человеческие качества, как смекалку и смелость, проявленные при добыче чужого добра или при захвате заложника. Там всегда будут поняты мотивы кровной мести. Никто не осудит за обман или воровство, если их жертвами были уроженцы чужой земли. В общем, все то, что, являясь предметом отвлеченных исследований этнографов и историков, нормальному жандармскому генералу, ответственному за порядок на вверенной ему территории, вовсе не кажется забавным и любопытным. Такую народную удаль он называет дерзостью, такие мечты — умыслом, такие набеги — преступлением… И надо правильно понять его позицию: об абреках лучше читать в исторических романах, а не встречаться с ними в реальности на узкой горной тропе.

* * *

Вот и теперь чеченцы на все предпринятые экономические санкции ответили привычными для себя набегами на сопредельные территории России. Почувствовав очевидную слабость федеральной власти, они с весны 1994 года стали захватывать заложников в обмен на денежный выкуп. Первое же нападение, совершенное в Минеральных Водах, когда бандитов в конце концов с деньгами выпустили из аэропорта, их так вдохновило, что теперь они принялись захватывать заложников именно в этом аэропорту, словно по расписанию — каждый последний четверг месяца.

Нащупали они слабое место: всякий раз власть сдавалась, выпуская террористов невредимыми. В первом случае деньги вроде бы отняли, во втором — вернули лишь частично, не досчитавшись огромной суммы в долларах. Для тех, кто не помнит, уточню: счет шел на миллионы, а схема нападения была отработана до мелочей и чрезвычайно проста в исполнении. Захватывался самолет или автобус с пассажирами, выдвигались финансовые и технические требования. Словно из кассы, следовал расчет денежными мешками, а предоставленный бандитам вертолет, члены экипажа которого продолжали оставаться в заложниках, улетал в сторону Чечни…

Никакой политики тут не было: террор становился источником надежного заработка, а потому не было отбоя от желающих попробовать себя в этом промысле. Как, впрочем, не находилось среди некоторых генералов охотников взять на себя ответственность за проведение жесткой силовой операции, которая раз и навсегда положила бы конец этому воздушному бандитизму.

Понимаю их осторожную логику: лучше отдать несколько миллионов долларов и обойтись без жертв среди пассажиров и участников контртеррористической операции, чем рисковать неизвестно за что. Вот эта безвольная позиция и послужила причиной тому, что каждый последний четверг месяца в минераловодском аэропорту теперь по заведенному распорядку пересчитывали доллары и готовили в заложники экипаж вертолета. Даже странно, что бандиты еще утруждали себя захватом людей и переговорами. Кажется, и без этого федеральная власть была готова на все, лишь бы не обременять себя обязанностями по вооруженной защите своих граждан от обнаглевших террористов.

В конце июля 1994 года я находился в командировке во Владикавказе и, закончив дела, собирался на следующий день улетать в Москву. Где-то в 16.00 — я как раз проводил совещание с офицерами нашей войсковой оперативной группы — раздался телефонный звонок из МВД страны. Меня разыскивал генерал Михаил Егоров, первый заместитель министра внутренних дел. Сообщил, что в Минводах опять чрезвычайное происшествие: три вооруженных чеченца захватили в заложники пассажиров автобуса и требуют денег и вертолет в обмен на человеческие жизни. Егоров не отдавал приказ, а советовался: «Как быть? Ты находишься на Северном Кавказе. Быть может, возьмешь на себя руководство операцией?» Я сразу же согласился, но Егорова честно предупредил: «Конечно, возьмусь, но ты имей в виду, что я их, бандитов, оттуда не выпущу!» «Ну ты там посмотри на месте…» — аккуратно заметил Михаил Константинович, и его слова можно было расценить, что он согласен со мной абсолютно.

Как бы там ни было, когда уже в сумерках мой вертолет приземлился в аэропорту Минвод, я отчетливо понимал, что все истинные ударения в словах начальствующих лиц будут расставляться в зависимости от исхода операции по спасению заложников, и никак не раньше. Впрочем, меня это ничуть не беспокоило. Гораздо важнее было понять, как чувствуют себя удерживаемые в «Икарусе» люди и насколько опасны их захватчики. Выслушал доклад: «Нападавшие вооружены пистолетами и гранатами. Настроены решительно. Автобус стоит перед главным аэровокзалом». Еще не съехав со взлетной полосы, отдал команду: «Икарус» увести в сторону аэровокзала «Минводы-2», расположенного неподалеку. Там было легче держать ситуацию под контролем. И место не такое людное, и позиция для штурма отменная. Оставалось хорошенько подготовиться: выяснить требования террористов и состояние заложников, дождаться прибытия специалистов, способных взять штурмом автобус или вертолет. Иной развязки операции я не предусматривал, твердо решив довести начатое дело до конца.

В этом отношении был солидарен со мной и находившийся тут же, в аэропорту, министр безопасности Сергей Степашин. Таково уж было его отпускное счастье, что в самый разгар событий он оказался неподалеку: отдыхал в одном из кисловодских санаториев. Степашин, сам некогда служивший во внутренних войсках, держался очень демократично, и на мой вежливый вопрос, не желает ли он, министр, взять управление операцией в свои руки, ответил так: дескать, он не сомневается в том, что поставленная правительством РФ задача мне по плечу, а значит, нечего менять коней на переправе.

Скоро выяснилось: чеченцы хотят 15 миллионов долларов. Об этом я проинформировал Москву, попросив доставить деньги в минераловодский аэропорт.

Отдавать навсегда я их не собирался, но сами мешки, набитые пачками денег, были необходимы как театральный реквизит. Так как приходилось считаться с тем, что кто-нибудь из террористов захочет проверить содержимое мешков. Рублями или резаной бумагой тут не обойдешься. К тому же и сами бандиты теперь были поставлены перед фактом: требуется несколько часов, пока эта сумма, совершенно непосильная для банковской системы Ставропольского края, прибудет из Москвы специальным рейсом. В свою очередь нам за эти оставшиеся часы следовало прикинуть план операции и собрать силы, которые уже находились в пути.

Первым делом была организована работа штаба операции, руководителем которой я был официально назначен в соответствии с поручением первого вице-премьера российского правительства Сосковца: об этом он лично сообщил мне по ВЧ, как только я прибыл на место. Без подобного решения не могло идти речи о том, чтобы увязать в единый кулак все высаживающиеся, подлетающие и еще только собирающиеся отправиться в Минводы боевые антитеррористические подразделения, а также деятельность самых разнообразных структур. Для некоторых из них в обычной жизни командующий ВВ и заместитель министра внутренних дел генерал-полковник Анатолий Куликов начальником не являлся. Но в такие минуты властная подпись одного из руководителей правительства все расставляет на свои места: участники операции, откуда бы они ни были: из милиции, госбезопасности, погранвойск или из «Аэрофлота» — обретают единого командира и начинают совместную работу.

Переговорами с бандитами занялся офицер милиции Ревенко, замначальника кавминводского УВД, чрезвычайно поднаторевший в этом деле за последние месяцы. Разговаривал он с чеченцами по телефонному аппарату, который был нами передан прямо в автобус.

У этого известного всем устройства связи, помимо того, что мы могли как-то контролировать террористов — увещевать, мелочно рядиться за каждый доллар и даже слушать их нервные исповеди, — была еще одна особенность: мы теперь знали, что творится в автобусе. И не только тогда, когда между нами и террористами происходил очередной разговор, но ежесекундно, так как технические возможности телефона позволяли слышать и разговоры боевиков между собой, и реплики заложников. Все это позволяло реконструировать картину захвата и определить боевые возможности террористов. Действительно ли вооружены так основательно?.. Их все-таки трое или есть еще группа поддержки, которая до поры до времени маскируется под заложников?.. С кем имеем дело — с любителями или профессионалами?..

Первыми в Минводах высадились бойцы краснодарского филиала «Альфы». Их командир, разобравшись в ситуации, честно признался мне, что такая задача ему не по зубам. Давить на него я не стал: любой командир всегда знает, на что способны его люди, оружие и техника. Особенно когда предполагается скоротечный бой, требующий от человека не только специальных навыков, но и почти жертвенной отваги. В свою очередь для штурма террористов следом прилетел отряд «Вега». Этих ребят я знал: это был антитеррористический отряд МВД, скроенный по образцу и подобию «Вымпела» из его же бойцов, тех самых, что в октябре 1993 года открыто высказали сомнение в целесообразности штурма Белого дома.

Перевод этих офицеров из привилегированной контрразведки в милицейское ведомство некоторыми тогда расценивался как проявление недоверия. Многие, включая прежнего командира — Дмитрия Герасимова, моего однокашника по Академии Генштаба, — с этим не смирились и нашли себе иную службу. Остальные стали костяком нового антитеррористического отряда — уже эмвэдэшной «Веги», — в обустройство которой Министерство внутренних дел вложило немало средств и очень много сил. К перешедшим офицерам мы отнеслись сердечно, по-товарищески, отлично понимая, что творится у них на душе. Все эти детали я знал, потому что в свое время по просьбе министра Ерина занимался техническими проблемами перевода этого отряда в наше министерство.

Но таково уж свойство «царских подарков»: надо быть готовым к тому, что и отнять их могут в любой момент также по высочайшему повелению. Так впоследствии случилось и с «Вегой». У Барсукова, назначенного после Степашина новым руководителем ФСБ, хватило влияния в Кремле, чтобы инициировать возвращение «Веги» под управление контрразведки. Как я ни сопротивлялся, но президентскому указу был вынужден подчиниться, сохранив добрую память об этих людях, которые в любом качестве всегда выполняли свою работу честно и самоотверженно.

Вот и тогда, в Минводах, пока парни выгружали на бетонку свое боевое имущество, командир «Веги» внимательно слушал замысел операции. В конце кивнул и попросил время на подготовку. Вот эта спокойная и расчетливая уверенность в своих силах убедила меня в том, что именно бойцы «Веги» в предстоящем штурме будут играть основную роль.

В общих чертах наш сценарий предстоящей операции выглядел так: мы делаем вид, что уступаем требованиям террористов. Мы даже дадим им перейти из автобуса в вертолет, что сулит нам некоторые выигрыши. Во-первых, от части заложников бандиты будут вынуждены отказаться: и места в вертолете меньше, и его взлетный вес ограничен. Во-вторых, людская сутолока во время пересадки позволяла еще раз оценить реальные силы террористов. В-третьих, мы играли на подготовленной площадке: в вертолете засучив рукава уже работали специалисты… Одни делали его непригодным к полету, но так, чтобы этого не заметил даже самый взыскательный взгляд: среди чеченцев мог оказаться свой пилот. Другие — загодя готовили створки заднего люка, через который должна была ворваться штурмовая группа. Третьи — прятали пистолет: он мог пригодиться экипажу в крайнем случае.

Пока все это происходило, бандиты нервничали и крутились на автобусе по рулевым дорожкам и запасной полосе, не вылезая, правда, на основную ВПП, куда должен был сесть самолет с будущим выкупом. С ездой террористов по летному полю приходилось мириться: таким было их непременное условие. Они полагали, что ночной штурм движущегося автобуса — выше наших возможностей.

Прибывший из Центробанка России чиновник доложил, что деньги прибыли, и я немедленно выделил людей для их охраны. Эти миллионы следовало приберечь для решающего момента, когда, подобно блесне, они пронесутся перед глазами бандитов, ничем не напоминая о том, что крючок на золотой болванке создан как раз для подсечки — для последнего неожиданного рывка.

Все шло хорошо. Как мы и предполагали, переходя в вертолет, террористы вынуждены были освободить нескольких заложников. Уже и бойцы «Веги» заняли удобные для штурма позиции, а мешки с деньгами повезли к вертолету, как неожиданно оттуда донеслись выстрелы.

Сам захват преступников предполагал и стрельбу, и взрывы свето-шумовых гранат, вот только все это должно было случиться несколько позже — после того как бандитам покажут деньги и наша хитрая оперативная игра, усыпляющая бдительность чеченцев перед ошеломительной атакой спецназа, завершится по нашей инициативе. Вот тут я и должен был отдать последний приказ по радио: «Вперед!» Командир «Веги» был строго-настрого предупрежден, что штурм начинается по моей команде. Однако у вертолета и в вертолете гремели выстрелы. Я понял, что в последние секунды там произошло что-то экстраординарное. И это заставило спецназ действовать по обстановке.

Как оказалось впоследствии, у одного из бандитов не выдержали нервы и он открыл огонь в вертолете. Офицер из «Веги», майор, находившийся в готовности к штурму, услышав выстрел и крики, понял ситуацию так, что преступники начинают расправу с заложниками. В подобных случаях, по всем правилам, необходимо принять меры к тому, чтобы погибло как можно меньше людей — то есть сходу атаковать террористов. Что и было незамедлительно сделано: были вскрыты створки вертолета и «Вега» рванула вперед.

Все, что происходило дальше, уложилось в доли секунды и подчинялось только логике короткого, яростного боя, в котором одни ложились костьми за заложников, а другие — дорого продавали собственную жизнь.

Один из террористов успел-таки бросить гранату, которая, вероятно, находилась у него в руках, либо без чеки, либо в таком положении, что достаточно было мгновения, чтобы рвануть ее из запала.

Граната взорвалась, разметывая тела по вертолету: были убиты три заложника. Но и в этой суматохе отчаянной свалки не растерялся пилот: из пистолета, который был заложен в тайник, он уничтожил одного из бандитов — именно того, который первым открыл огонь и застрелил заложницу.

Остальные двое были задержаны, но от этого было не легче. Как мы ни старались, жертв среди заложников избежать не удалось. В дальнейшем этот эпизод станет поводом для различных спекуляций: дескать, неизвестно от чьих гранат и пуль погибли мирные люди… Я думаю, только наивный человек может полагать, что захват заложников и последующая операция по их освобождению — это что-то вроде аттракциона или компьютерной игры, где все опасности эфемерны, а человеческое ожесточение — только одна из иллюзий. Всегда учитывается вероятность того, что террористы — либо для устрашения, либо из чувства обреченности — начнут убивать заложников. На этот случай и припасено золотое правило: как только заложники начинают гибнуть, антитеррористическая группа начинает действовать немедленно. Для того, чтобы любой ценой спасти остальных. В этом есть и прагматический расчет: хоть кто-то останется жив. В этом жесткий и поучительный урок тем, кто вознамерится в будущем брать заложников по каким-либо причинам. Их жестокость не сломит нашей воли!

Но это не означает, что кому-то придет охота устраивать показательные кровопролитные штурмы. По-человечески хочется, чтобы все обошлось и чтобы в конце концов кто-то радостно выдохнул: «Все живы…Все нормально…»

Но, к сожалению, ощущение беды уже не покидало, как только раздались первые выстрелы и взрыв, оказавшийся взрывом боевой гранаты в замкнутом пространстве вертолета. И быстрее, чем могла бы дойти до нас, находящихся на командном пункте, взрывная волна, ощущение неудачи будто прошелестело в рядах разнообразных советчиков и тех официальных лиц, которые примчались в минераловодский аэропорт, чтобы отбыть повинность… И я буквально спиной почувствовал, как быстро начали исчезать, растворяться в пространстве некоторые из этих людей, так как хорошо известно, что у победы бывает много родителей, а поражение, напротив — всегда сирота… Кому ж охота числиться участником неудачной операции? Особенно если есть человеческие жертвы?

Понимая, что все это мне придется долго и подробно рассказывать очень серьезным и несентиментальным людям, сразу после завершения операции я попросил работников прокуратуры очень тщательно исследовать обстоятельства штурма. Картина происшествия, восстановленная буквально по секундам, не оставляла сомнений в правильности принятого решения: причиной немедленной реакции спецназа стал расстрел заложников. Была убита женщина, и ничего другого, кроме как броситься в бой, не оставалось.

При этом надо учитывать, что в оружейных магазинах штурмовой группы были холостые патроны, создающие имитацию огня лишь для того, чтобы сломить волю террористов к сопротивлению, а детальная экспертиза, даже растянувшись на годы, была очень точна в выводах: часть людей погибла от взрыва гранаты, а женщина — от пули бандита. Во время штурма никто из заложников не стал жертвой ошибки «Веги», никто не погиб от ее огня.

Об итогах операции в минераловодском аэропорту я подробно проинформировал первого заместителя министра внутренних дел генерала Егорова, а также генерала Абрамова, в тот момент остававшегося за министра. Но не прошло и суток, как мне позвонил один из высокопоставленных чиновников российского правительства и попросил срочно прибыть в Москву для участия в совещании. Не оставалось сомнений, что предстоит детальный разбор операции и, возможно, суровые оргвыводы в отношении моей персоны.

Уже в Москве, куда я вылетел в твердой уверенности, что мне раскаиваться не в чем, из окружения генерального прокурора до меня донеслось известие, что сам генеральный прокурор Ильюшенко вроде как высказывал идею привлечь Куликова, либо кого-то иного из руководителей операции, либо всех вместе к ответственности, которая, если о ней говорят так откровенно, означает уголовную ответственность, чреватую тюремной отсидкой.

Так это было на самом деле или иначе — обсуждать не берусь, но градус общественного внимания к произошедшему в Минводах был действительно повышен за счет сообщений российских и зарубежных СМИ. Поэтому именно через средства массовой информации пришлось объясняться в свою очередь и мне уже на следующий день после доклада в Доме правительства. И там меня поняли. Российской прессе оказалось достаточно моего искреннего рассказа, подкрепленного видеосъемкой, которая беспристрастно фиксировала все детали операции, включая ее драматическую развязку.

* * *

После этого все встало на свои места. Даже самые далекие от чеченской тематики люди поняли, что независимость Ичкерии в дудаевской версии означает одно: отсутствие зависимости бандитов от каких-либо моральных принципов. Все остальное — просто риторика, которая к середине 1994 года многими кавказскими народами, соседями Чечни, воспринималась уже не так, как в самом начале 90-х годов, когда эти идеи звучали свежо, остро и, казалось бы, не были замешаны на людской крови.

От президента Кабардино-Балкарии Валерия Мухамедовича Кокова, с которым мы после известных событий в Нальчике по-человечески подружились, мне была известна одна поучительная история, случившаяся в Дагестане на дне рождения замечательного и всем известного поэта Расула Гамзатова. Как гость прибыл на нее и Джохар Дудаев. Как кавказец произнес уважительный тост в честь юбиляра, значительная часть которого, правда, опять-таки посвящалась независимости Чечни, а подарком стал какой-то очень дорогой автомобиль белого цвета — должно быть, он символизировал результаты экономической деятельности жителей этой республики.

Гамзатов вежливо выслушал чеченского президента и подарок принял. Вот только ответное слово, будучи мастером метафоры, выстроил, как подобает настоящему поэту. «Рядом со мной, — сказал он, — сидит моя любимая жена Патимат. Должен заявить: как только женился на этой женщине, я потерял всякую независимость… Ни о каком суверенитете нельзя говорить серьезно и ответственно, если мы живем в многонациональной стране. Как нельзя говорить о независимости человека, который связан семейными узами и какими-то иными обязательствами. О какой независимости вы ведете здесь речь?..» Это был вопрос Дудаеву, но многие восприняли его как прямой и исчерпывающий ответ поэта, для которого мало что значит обладание политической или военной властью, но почти все — человеческая сердечность, ум и бескорыстие. Как мне сказали, никто из тех, кто присутствовал на юбилее Расула Гамзатова, солидаризироваться с Дудаевым не стал. Президент Чечни это понял и вскоре уехал.

Может быть, я что-то переиначил в словах поэта. Но только не смысл этих слов, полных любви к Кавказу и желания мира для этой замечательной и в то же время многострадальной земли.

Народов на Кавказе действительно много. И никакой военной силы не хватит, чтобы справиться с чеченским сепаратизмом, если не найти понимания этой ситуации у кабардинцев, аварцев или, скажем, кумыков.

Сгоряча брошенный чеченскими исламскими фанатиками клич о священной войне — газавате — вовсе не пустой звук для многих мусульман, живущих с Чечней по соседству.

Что произойдет, если неверно будут истолкованы соседями чеченцев намерения федеральной власти положить конец бандитизму и террору?

Точки зрения руководителей северокавказских республик на это опасное, но ко многому обязывающее соседство, как это спонтанно произошло на юбилее Расула Гамзатова, надо было столкнуть в общей политической дискуссии. Ничего, если в связи с традициями Востока на такой встрече будет сказано немало осторожных слов, но ведь и сам Кавказ — не та территория, где можно делать что-либо без осторожности или такта.

Сразу же по возращении из Минвод я был предупрежден: на даче одного высокопоставленного представителя администрации президента в подмосковной Жуковке будет проведено рабочее совещание, на которое приглашены руководители северокавказских республик. Вечером того же дня это совещание состоялось. Большинство руководителей национальных республик на нем присутствовали, но среди собравшихся я не увидел ингушского президента Руслана Аушева.

Мне неизвестны истинные причины, по которым Аушева тогда не пригласили в Жуковку. Это могло случиться по разным обстоятельствам, но нельзя исключать и того, что Руслан Аушев был намеренно проигнорирован администрацией президента Российской Федерации. Ни для кого не было секретом, что президент Ингушетии в ту пору был дружен с Дудаевым, а его собственные планы в случае принятия силового варианта, если говорить честно, были мало кому известны.

Сама Ингушетия в те дни еще не оправилась от бедствий военного конфликта с Северной Осетией, и настроения многих ингушей, прошедших через горнило войны и потерявших в нем родных и нажитое добро, были близки к тому, чтобы в любую минуту обернуться гневом. В такой обстановке было понятно, что силовое давление на Чечню у ингушей восторга не вызовет. Но вот каким будет следующее движение их души — во многом зависело именно от Аушева. Он и так держался достаточно автономно, показывая, что его политический авторитет в республике, заслуги Героя Советского Союза и личный боевой опыт, полученный в Афганистане, дают ему право без посторонних советов строить будущую судьбу Ингушетии и ингушского народа.

С особенностями характера Аушева приходилось считаться. Хотя не всякие его слова и поступки можно было истолковать как союзнические, а его откровенно дружеские контакты с отколовшимся от России Дудаевым не только у меня вызывали чувство настороженности. Однако следовало понимать, что положение, в котором оказался Руслан Аушев, глава субъекта Российской Федерации, мало кому могло показаться привлекательным. Причина вооруженного раздора с Осетией — Пригородный район — так и остался в Северной Осетии, а вернувшиеся в него ингуши, казалось, жили на кратере вулкана. При всех усилиях, которые прикладывала федеральная власть, на этой территории продолжали гибнуть люди, а некогда зажиточные села представляли собой заросшие травой развалины, где на уцелевших стенах всего-то и было, что аккуратные росписи саперов: «Проверено. Мин нет».

Формально конфликт был прекращен, но война продолжала жить в душах людей. Достаточно к этому ощущению пережитой несправедливости прибавить безденежье, безработицу и те трудности, с которыми столкнулись Ингушетия и Северная Осетия, вынужденные принимать и содержать на довольствии тысячи беженцев, чтобы понять истинные настроения жителей этих республик, и особенно ингушей — по поводу их пребывания в составе Российской Федерации. Все это усугублялось и тем, что часть населения Ингушетии еще не растеряла боевого азарта и расценивала помощь Чечне как братский долг и религиозную обязанность.

Так что отсутствие Аушева на совещании в Жуковке не следовало расценивать как проявление неуважения к мнению ингушского народа. Скорее, это было сделано из опасения, что особые отношения Дудаева и Аушева не позволят президенту Ингушетии поддерживать тот режим конфиденциальности, который был необходим федеральному центру накануне решительных действий в отношении дудаевской Чечни. Всех и собрали, собственно, для того, чтобы задать без обиняков один вопрос: что делать? Такова во всяком случае была официальная версия администрации, хотя по всему чувствовалось, что замысел преследовался несколько иной: подготовить северокавказских руководителей к тому, что восстановление конституционного порядка в Чечне не за горами и что силовой вариант решения этой проблемы вовсе не исключен.

Никто ни на кого не давил, и все точки зрения высказывали совершенно свободно. Отложилось в памяти и то, как обстоятельно выступил Ахсарбек Хаджимурзаевич Галазов, руководитель Северной Осетии, настаивавший на необходимости комплексного решения кавказских проблем, включая Закавказье.

В общем, высказывались достаточно здравые и интересные мысли, которые итожились примерно так: конечно, если не будет другого выхода, то придется принимать решительные меры… Впрочем, с оговоркой, что до самого последнего мгновения не следует прекращать усилий, убеждая Б.Н. Ельцина и Д.М. Дудаева встретиться лицом к лицу и, таким образом, разрядить обстановку.

* * *

Я и сегодня уверен в том, что такая встреча, если бы она состоялась, могла предотвратить либо саму войну, либо существенно повлиять на то, что сопротивление чеченцев, оказанное нам впоследствии, было бы не таким ожесточенным и стоило бы меньше человеческих жизней. Каким бы воинственным ни считался чеченский народ, но в нем достаточно трезвомыслящих людей, которые обязательно бы сделали правильные выводы, если бы миролюбивые инициативы президента России вдруг натолкнулись на резкое неприятие Дудаева, на его упрямство или, скажем, на болезненное властолюбие. Одно дело — драться за национального лидера и национальную идею, которые «отвергаются высокомерной метрополией» и совершенно другое — за амбициозного военного пенсионера, потерявшего чувство реальности.

Без идеологических и религиозных козырей Дудаев играл бы менее напористо. Без них он просто не собрал бы столь многочисленные силы своих сторонников, движимых чувством общенациональной обиды за то, что их «даже не выслушали…»

Для одних достоинство народа — это просто отвлеченный термин, для других — совершенно конкретная ценность, достойная самоотречения и подвига. Убежден, что механизм дудаевской пропаганды был бы полностью или частично обесточен, если бы встреча президентов произошла именно тогда, а философию этих несостоявшихся переговоров определяло бы слово «терпение», а не мальчишество, стремящееся продемонстрировать силу. Но эта возможность, как мы знаем, была, к величайшему сожалению, упущена.

Впрочем, неблагодарное это дело заниматься моделированием прошлого, особенно если в силу положения и служебных обязанностей ты сам не участвовал в выработке стратегических решений, не знаешь всех привходящих обстоятельств, а твои размышления основаны на предположениях.

Моя собственная роль на этом совещании ограничивалась докладом текущей обстановки на Северном Кавказе.

Оставалось надеяться, что умные и расторопные советники президента для того и существуют, чтобы предложить руководителю государства самый бескровный, эффективный и просчитанный в мелочах план действий. Но для оценки действительности недостаточно свидетельств второстепенных участников игры, так как все они будут носить разрозненный, бессистемный характер. Истинную подоплеку событий знает только один человек — первый президент России Б.Н. Ельцин, обладавший в ту пору подлинной монополией на решения такого масштаба.

Свое видение событий, являвшихся прологом вооруженного конфликта в Чечне, Б.Н. Ельцин так изложил в книге «Президентский марафон»: «Летом 1994 г. чеченской проблемой стали заниматься вплотную. Тогда во властных структурах имела хождение такая теория. Власть Дудаева на территории Чечни крайне непрочна. Новый режим в республике опирается на влияние тейпов (родов), и, хотя он поддерживается старейшинами, между тейпами идет страшная вражда, война за влияние и власть. Постоянно на территории Чечни возникают вооруженные конфликты — то в Грозном, то в Надтеречном районе. Производство остановлено, ничего не работает, не функционирует, народ измучен и уже по горло сыт дудаевскими обещаниями. Все хотят какой-то стабильности. Пришло время России вмешаться — с помощью новых антидудаевских сил внутри республики. События в Грузии показывают, что, когда лидер зарывается, начинает бесчинствовать, авторитетная национальная интеллигенция готова поддержать альтернативные, как правило, ориентированные на Россию, политические группы. Давайте создадим здесь, в Москве, где живет много авторитетных чеченцев, некий новый орган, который возглавит это движение. Есть немало подходящих кандидатур — Автурханов, Гаджиев, Завгаев.

Стадии плана были таковы. Постепенно осуществить плавный вброс в Чечню антидудаевских настроений и сил. Помочь деньгами, если надо — специалистами. Добиться, чтобы народ сам прогнал Дудаева. А если начнется вооруженный конфликт — не допускать кровопролития. Миротворческие усилия всегда пользуются поддержкой народа: это мы уже знали на опыте Таджикистана, Приднестровья.

И я согласился на этот план».

Столь обширная цитата из книги Б.Н. Ельцина приведена для того, чтобы проиллюстрировать не столько сами события, сколько методологию принятия решений высшим руководством страны и, насколько это возможно, — ведь и я сам где прямо, а где косвенно был их участником — детализировать факты во имя исторической правды.

Совещание в Жуковке, конечно, ничего не решало, но служило верным сигналом того, что к концу июля или к началу августа 1994 года политическое руководство России склонилось к мнению, что конституционная власть в Чечне должна быть восстановлена. При этом не исключалась возможность применения Вооруженных Сил России. Не стану оспаривать правоту Ельцина в оценке общеполитической ситуации в Чеченской Республике на тот момент: Дудаев действительно не контролировал ситуацию в республике, а его режим, ежеминутно прибегавший к насилию, только ускорил появление оппозиции. Уже были физически уничтожены некоторые депутаты чеченского парламента, разогнана законодательная власть. Уже реально действовали вооруженные отряды Руслана Лабазанова и Бислана Гантамирова.

И хотя все эти контакты с оппозицией, все эти манипуляции с планами и лидерами враждебно относящихся к Дудаеву оппозиционных отрядов были, конечно, «хлебом» контрразведчиков ФСБ и разведчиков из ГРУ, я тоже по мере возможностей старался быть в курсе событий. Мои оценки, касающиеся сплоченности и боеспособности антидудаевской оппозиции, кому-то могут показаться чересчур резкими, но они отражают именно мое видение ситуации. При этом я не стал бы тревожить память очень честных и самоотверженных людей, которые состояли в рядах оппозиции и отдали свои жизни в борении с бандитским режимом Дудаева.

Но если называть вещи своими именами, оппозиционность некоторых чеченцев часто носила особенный характер и основывалась не на идеологических разногласиях с Дудаевым, а часто на почве неразделенной власти или неразделенных денег. Их биографии часто являли собой жизнеописания отъявленных авантюристов, а их политические декларации даже в состоянии оппозиционности ничем не отличались от образцов официальной пропаганды Ичкерии: те же обвинения России в многовековом угнетении, те же мифы о «многовековой» Кавказской войне, те же требования признать Чечню в качестве самостоятельного государства. Приходилось делать выводы о том, что многие оппозиционеры неожиданно обернулись пламенными интернационалистами после того, как были в чем-то ущемлены Дудаевым, и теперь строили новые ниши в политике и в бизнесе для того, чтобы физически выжить.

Пытаясь самостоятельно разобраться в отличиях и оттенках народившихся в Чечне оппозиционных формирований, я пригласил к себе для беседы одного известного в Чечне человека, некогда бывшего моим сослуживцем в одной из дивизий внутренних войск. Хотел узнать его мнение. Посмотреть его глазами на обстановку внутри Чечни. На мой вопрос, сможет ли он, если понадобится, оказать профессиональную помощь этим людям, мой собеседник без всякой охоты ответил: «Конечно, помогу. Но если хочешь знать мое мнение, это никакие не оппозиционеры. Это такие же моджахеды…»

Догадываясь, что основные ставки сделаны именно на антидудаевскую оппозицию, я счел необходимым по собственной инициативе встретиться с самыми значительными ее представителями. Кого-то их них знал раньше, с кем-то познакомился впервые. По моему убеждению, именами Саламбека Хаджиева, Доку Завгаева и, может быть, Магомеда Магомадова список серьезных политических фигур и представителей настоящей чеченской оппозиции исчерпывался полностью. Хаджиев, например, человек очень серьезный и искренний, в тот срок, что был отпущен ему впоследствии для руководства освобожденной Чечней, работал с душой и сделал немало доброго. Некоторые обвиняли его в излишней эмоциональности, но, на мой взгляд, это ничуть не мешало делу. С Доку Завгаевым я тоже был знаком несколько раньше, и наши отношения отличались взаимным человеческим интересом и уважением.

Не скрою, мне всегда хотелось услышать от него объективную и, возможно, самокритичную оценку его действий на посту руководителя Верховного Совета Чечено-Ингушетии в 1991 году, но в этом крылся чисто профессиональный интерес, помогающий вскрывать ошибки и заблуждения прошлых лет. Очень долго у меня не проходило ощущение, что Доку Гапурович Завгаев в те времена очень рискованно кинулся в бурные воды суверенности и ему было трудно уберечь республику от надвигающейся волны сепаратизма.

Фамилия Автурханова впервые была упомянута на июльском совещании в Жуковке в контексте тревожного сообщения: «Автурханов в Знаменском просит о помощи!..» Или что-то в этом роде.

Познакомился я с ним в апреле 1993 года, когда по моей просьбе Автурханов приехал в Моздок. Один из запомнившихся эпизодов этой встречи я уже описал ранее, но стоило бы добавить еще несколько характеризующих этого человека деталей, выясненных мной заранее: Автурханов, как и я, окончил Владикавказское училище внутренних войск, но в 1968 году. Последним местом его службы, если не изменяет память, был специальный моторизованный батальон ВВ в Сухуми. Вот только уволился он из войск как-то не по-хорошему, оставив за собой шлейф недомолвок о совершенном преступлении, о возбужденном по этому поводу уголовном деле… Так и не знаю, были ли в его судьбе суд, обвинение и наказание, но, разговаривая с ним, не смог скрыть некоторой настороженности.

Что же касалось тех оппозиционных формирований в Надтеречном районе, которые и возглавлял лидер местного тейпа Автурханов, у меня сложилось стойкое убеждение, что эта оппозиция взошла на почве родовой неприязни и может претендовать на влияние только в том районе, где имеются ее исторические корни. Сомнительными казались и уверения, что в их рядах тысячи бойцов и все, что им нужно для победы — это только оружие. Как оказалось впоследствии, возможности оппозиции были сильно преувеличены, что обернулось подлинной трагедией во время так называемого «добровольческого штурма» 26 ноября 1994 года.

Подчеркну еще раз: командование внутренних войск в истинный замысел этой операции, где главная роль в свержении режима Дудаева отводилась антидудаевской оппозиции, официально не посвящалось. Конечно, мы чувствовали активность людей из ведомства Сергея Степашина, в котором за это направление работы отвечал начальник московского Управления ФСБ Евгений Савостьянов. От имени правительства полномочиями в этой операции был наделен Александр Котенков, которого я неплохо знал по совместной работе в зоне осетино-ингушского конфликта, и некогда даже принимал участие в офицерском «обмывании» его генерал-майорской звезды.

В конце октября 1994 года я снова полетел на Кавказ, чтобы заняться текущими делами войск: в Моздоке шло развертывание батальона, надо было посмотреть, как несут службу наши военнослужащие на КПП, как помогают милиции в приграничье. Обычная командировка командующего, который должен знать обстановку и чувствовать нерв времени. Перед самым вылетом мне позвонил Сергей Степашин и попросил взять с собой Савостьянова. Вместе отправились в путь, но в Моздоке каждый из нас занимался своими делами. Я работал с Анатолием Романовым, который незадолго до этого принял в Моздоке командование над нашей войсковой оперативной группой, но наши заботы никак не касались той очевидной суеты спецслужб, для которых Моздок и его военный аэродром представляли собой удобную базу для переброски в Чечню людей, техники и оружия.

В ту пору от Савостьянова и Котенкова я узнал о существовании закрытых решений правительства об оказании помощи оппозиции, но об этом можно было догадаться и по присутствию на одном из совещаний Бислана Гантамирова, отряд которого действовал против Дудаева. Бойцы этого полевого командира еще 24 августа колонной на БТРах пытался прорваться к Грозному, но в районе Черноречья были остановлены танками Шалинского полка и отступили. Гантамиров в ту пору был на слуху, и с его именем, насколько мне известно, были связаны кое-какие надежды. Его появление в Моздоке было признаком, что подготовительные мероприятия, целью которых было освобождение республики силами оппозиции, шли полным ходом. Еще одно свидетельство этому я получил от Степашина, когда на одном из совещаний он неожиданно заявил, что выделит ВВ «часть денег», хотя мы сами ничего не просили. Семь миллиардов рублей и впрямь были получены и пошли на содержание и подготовку частей внутренних войск, находящихся в этом регионе. В денежном выражении — я это прекрасно знаю от следователей военной прокуратуры — вся эта сутолока обошлась в несколько десятков миллиардов рублей, хвосты которых российская прокуратура разыскивала вплоть до 1998 года, а может быть, делает это и сегодня.

Что касается технической стороны дела, накануне событий, в соответствии с постановлением правительства России, внутренние войска начали принимать от Министерства обороны оружие и технику, предназначенную для передачи силам оппозиции. Формально это осуществлялось через батальон ВВ в Моздоке, а практически уже на территории Чечни, куда отправились несколько наших специалистов, наблюдавших за тем, что все передается в исправном состоянии и в заранее согласованном количестве.

Я выполнял приказ, но душа моя была не на месте. Понимал, что достаточно дуновения политического ветерка, чтобы часть оппозиции, до этого демонстрировавшая союзнические чувства, либо струсит, либо — в лучшем случае — продаст оружие на базаре. Конечно, я не волынил, но, признаюсь честно, когда мне докладывали, что у оппозиционеров нет людей, умеющих применять огнеметы, станковые гранатометы или групповое оружие, — все то, что в случае утраты или обмана могло быть повернуто против нас, — я проявлял осторожность. «Нет специалистов? — переспрашивал я, — тогда и не передавайте…».

На одном из совещаний я впервые услышал — докладывал Савостьянов — идею о том, что нехватку военных специалистов в рядах оппозиции можно ликвидировать за счет профессионалов, нанятых за деньги. Некоторым эта мысль показалась весьма остроумной: с одной стороны, репутация официальной России при любом исходе оставалась вроде бы безупречной, с другой — сладкой музыкой в ушах некоторых генералов еще звучали обещания, которые вдували им Автурханов с Гантамировым: мол, дайте нам пару десятков танков, дайте нам экипажи, которые умеют стрелять, а остальное решится само собой…

Конечно, все это меня очень настораживало и на одном из совещаний, проходившем в начале ноября 1994 года в кабинете Степашина на Лубянке, в присутствии начальника Генерального штаба генерала Михаила Колесникова и руководителя администрации президента Николая Егорова, я прямо высказал свои сомнения на этот счет, подчеркнув, что не верю в успех задуманного мероприятия. Что в Чечне должны действовать Вооруженные Силы, то есть армия, и внутренние войска. На что Колесников загадочно ответил: «Только внутренние войска, Анатолий Сергеевич… Только внутренние войска…»

Мне показалось, что начальник Генштаба меня не расслышал, и я переспросил: «Как это — «только внутренние войска»? У меня же, кроме легкого стрелкового оружия, ничего нет… Ведь кто-то должен осуществлять авиационное прикрытие и артиллерийскую поддержку?» «Да что вы, — махнул рукой Колесников, — дадим вам одну батарею: этого будет достаточно». Меня поразило такое легкое отношение к делу, и я не выдержал: «Михаил Петрович, о какой батарее вы тут говорите? Вы не сделали даже того, что вам было предписано! Вы же не выполнили ту задачу, которая ставилась еще в августе…»

Колесников прекрасно понимал, что я имею в виду. Еще в конце лета было принято решение, обязывающее Генеральный штаб спланировать варианты военно-технического решения восстановления конституционного порядка в Чечне. Я знал об этом и сразу же направил отвечающим за эту проблему генералам план, который некогда уже был разработан в Главном управлении командующего внутренними войсками и отвечал всем требованиям сложившейся обстановки. Тот самый, который мы последовательно — сначала на штабных тренировках, а потом на командно-штабных учениях — готовили очень тщательно: с производством расчетов, таблиц и справочных материалов.

План этот, конечно, взяли, но наших специалистов отправили восвояси: был он мало кому нужен, как и наше сотрудничество в этом деле. Иной вариант плана, созданный Генштабом и принятый к исполнению, я увидел только в декабре, когда мы входили в Чечню все вместе, и армия, и внутренние войска, и когда Колесникову слова об «одной батарее» уже болезненно напоминали другие — сказанные министром обороны Павлом Грачевым — о «двух парашютно-десантных полках», которых, по его мнению, было достаточно, чтобы взять приступом Грозный за два часа.

* * *

По правде сказать, когда я впервые услышал о так называемых «добровольцах», я полагал, что ФСБ рассчитывает привлечь к своей операции действительно опытных людей. Другой вопрос, как это «наемничество» выглядит с моральной точки зрения, но представлялось, что будут приглашены умелые, тертые разными войнами мужики, для которых военное ремесло является смыслом жизни, а бой — естественной средой обитания. Но идея Савостьянова для наших просторов казалась слишком экзотичной и напоминала имитацию голливудского сценария, в котором горстка героев из спецслужбы с помощью честных и простодушных аборигенов бросает вызов восточному деспоту.

Можно было и вовсе забыть об этих прожектах Савостьянова, если бы 22 ноября мне в Москву из Моздока ни позвонил Анатолий Романов. По всему чувствовалось, что он едва сохранял самообладание: «Вы знаете, товарищ командующий, сюда прислали каких-то пацанов. Никому они не нужны, все брошены…»

Я не сразу сообразил, в чем дело. Переспрашиваю: «Какие пацаны, Анатолий?» Отвечает: «Самые настоящие… Сержанты срочной службы из Кантемировской и Таманской дивизий. Вроде как в помощь оппозиции. Но ими в Моздоке никто не занимается и никто не знает, что с ними делать. Обыкновенные мальчишки: почти всем пришел срок увольняться в запас…»

Я был поражен: какие это, к черту, наемники, какие же «тертые мужики»? Романов для того и позвонил, чтобы спросить у меня разрешения хоть как-то обогреть, накормить и даже обуть этих танкистов, позабытых вербовщиками. «Конечно, — поддержал я, — обязательно окажи им помощь. Люди должны чувствовать заботу».

Строго говоря, эти беспризорные сержанты к внутренним войскам не имели никакого отношения, но для Романова, очень совестливого человека, были они прежде всего российскими солдатами, которым он мог хоть как-то помочь. И хотя дальнейшая их судьба была не в наших руках — повторяю, что замысел и детали предстоящей операции держались от нас втайне, — пока «добровольцы» не получили боевую технику и не ушли на ней в Чечню своим ходом, Анатолий опекал этих мальчишек.

Худшие наши предположения оправдались, когда через несколько дней появились сообщения о том, что 26 и 27 ноября в ходе штурма Грозного силы антидудаевской оппозиции были разгромлены и понесли большие потери. Мне рассказывали, что Автурханов в Доме печати чуть ли не коньяк уже разливал по стаканам, празднуя победу, когда боевики начали расстреливать танки на улицах города. Их экипажи, укомплектованные в основном российскими военнослужащими, ввязались в бой, но не были поддержаны отрядами оппозиции и частью погибли, а частью сдались в плен. То, что затевалось как авантюра, было просто обречено на поражение.

Во всей этой истории, признаюсь, меня больше всего потряс цинизм, с которым от своих военнослужащих сразу же отбоярились именно те чиновники и военачальники, на которых лежала ответственность за провальное наступление оппозиции. Думаю, не только у меня сжималось сердце, когда эти пленные и эти сгоревшие в бою танкисты вдруг стали именоваться «наемниками» без роду и племени. Не знаю, какие золотые горы были обещаны этим бойцам перед отправкой в Чечню, но вот проданы они были — живые и мертвые — с такой суетливой поспешностью и бесстыдством, что оставалось только развести руками. Если само военное поражение в Грозном в ноябре 1994 года еще можно было объяснить какими-то изъянами в руководстве — легкомыслием, бездарностью или в конце концов отсутствием военной удачи, — но ничем иным, кроме как предательством собственных солдат, нельзя назвать эти неуклюжие попытки чиновников сделать вид, что пленные и погибшие «добровольцы» попали в Чечню неизвестно откуда и воевали исключительно за деньги. Такое поведение очень точно характеризует не только профессионализм власти, но и нравственный уровень некоторых ее представителей.

Я догадывался, что после этого штурма, выявившего неспособность оппозиции справиться с Дудаевым самостоятельно, будут избраны иные меры. Иные — значит, адекватные той угрозе, которую представлял собой правящий в Чеченской Республике дудаевский режим. В принципе существовало только два возможных исхода этого противостояния. Либо полномасштабная военная операция, переворачивающая республику вверх дном, а значит, мало кому интересная. Либо трудные переговоры, в которых речь могла идти о каком-то особом статусе Чечни в рамках Российской Федерации. Второй путь казался предпочтительнее: битвы переговорщиков, какими бы ожесточенными они ни были, все-таки не страшнее мальчишеской драки, а вот их результаты могут стоить больше, чем сотня военных побед.

Я знал, что накануне ввода федеральных войск, 6 декабря, договориться с Чечней по-хорошему пытался министр обороны генерал Павел Грачев. По поручению Ельцина он встретился в Ингушетии с Дудаевым, пытаясь убедить его в том, что военный конфликт, в случае его возникновения, приведет к напрасному кровопролитию и кардинально изменит ситуацию в республике. Разговор, насколько я знаю, велся откровенный, с глазу на глаз.

О его деталях, ссылаясь на Грачева, мне рассказал мой министр Виктор Ерин, также летавший в Ингушетию и посчитавший своим долгом уведомить меня о том, как обстоят дела на самом деле. После встречи с Дудаевым Грачев вернулся озабоченный и раздосадованный. Сетовал на то, что президент Чечни «никак не хочет идти навстречу» и высказал мнение: «Наверное, все-таки придется действовать…» Важно то, что Дудаев до последнего не верил, что руководство России решится на крайние меры и искренне недоумевал: «Неужели вы будете воевать против нас?» Грачев честно его предупредил: «Конечно, будем, если сегодня мы не придем к согласию…»

Мне неизвестно, какими полномочиями был наделен на этих переговорах Павел Грачев и как доподлинно реагировал на его предложения Джохар Дудаев, но сегодня я просто уверен, что одной из причин разразившейся сразу после этого войны было то, что два президента — российский и чеченский — так и не нашли в себе сил сделать хотя бы шаг навстречу друг другу. Первый — потому что неважно знал обстановку в Чечне и доверился обещаниям скорой победы над «малочисленными бандами боевиков». Второй — оттого, что порожденные им химеры о якобы продолжающейся Кавказской войне и исключительности чеченской нации уже не позволяли реалистично оценивать ситуацию и просто тянули его в могилу.

Что могла бы означать для судеб десятков тысяч людей встреча двух президентов — я уже говорил. Не питаю никаких иллюзий в отношении ельцинского характера — на самом деле непредсказуемого и неуступчивого, — однако должен признать, что на самого Ельцина в некотором смысле действовали прямота и твердость человека, вынужденного из соображений государственных интересов противоречить президенту или говорить ему нелицеприятные вещи.

Позднее, когда должность министра внутренних дел позволила мне напрямую общаться с президентом, а ему — прислушиваться к моим аргументам, я отчасти разобрался в характере и привычках Ельцина, уяснив для себя, что этот умный и хитрый политик, съевший собаку по части манипуляций с живыми людьми, если что и ценит в человеке, то это твердый характер и жесткость при отстаивании собственной правоты.

Думаю, что на исходе ноября 1994 года, когда принималось решение о военной операции в Чечне, те государственные чиновники и военачальники, на ком в тот момент лежала ответственность за судьбу страны, могли настоять на иных способах воздействия на Дудаева. Строго говоря, в окружении Ельцина тогда не нашлось человека, который отважился бы открыть ему глаза на истинное положение вещей.

* * *

Все, написанное выше, не означает, что в начале декабря 1994 года, когда подготовка к операции шла полным ходом, сам я имел в запасе какое-то сильное лекарство, способное сбить температуру человеческого ожесточения, которое на самом деле и породило эту войну. Многое из того, о чем я говорил, было осознано позднее и пришло вместе с опытом работы в правительстве и знанием правил кремлевской жизни. Да, я спорил с Генштабом и убеждал готовиться к операции, исключив любые шапкозакидательские настроения. Но, говоря откровенно, подобно многим, тоже находился под впечатлением боевой мощи Вооруженных Сил, и у меня не было сомнений, что собственно военная фаза операции продлится не очень долго.

Первоначальный ее замысел предполагал, что уже через 14 суток с момента нашего похода в Чечню произойдет стабилизация военной обстановки, после чего начнется передача участков ответственности Вооруженных Сил внутренним войскам МВД, которым предписывалось изымать оружие и боеприпасы у незаконных вооруженных формирований и населения республики. Подобные расчеты казались спорными, а сам план операции — сшитым буквально на живую нитку. Но это уже никак не меняло сути предстоящего дела, которое и тогда, и сегодня оценивается мной как достойное и абсолютно справедливое.

По-настоящему я ощутил неизбежность войны в ночь с 6 на 7 декабря, когда в пересказе Ерина услышал слова Грачева, произнесенные после бесплодных переговоров с Дудаевым: «Наверное, все-таки придется действовать…» Для меня эта фраза значила многое. И то, что, будучи доложена президенту страны, она, скорее всего, положит конец последним колебаниям верховной власти. И то, что с этой минуты все условные обозначения на наших картах — все эти решительные красные стрелы, символизирующие наступление, — словно оживают и наполняются голосами реальных людей. Силуэтами танков и боевых машин пехоты. Огоньками сигарет. Надеждами на будущее и простыми человеческими страхами за собственную судьбу.

Подумалось: кто знает, как оно там обернется?..

Русичи РООИВС - Исторический раздел



Количество просмотров: Счетчик посещений Counter.CO.KZ - бесплатный счетчик на любой вкус!

Есть вопрос или комментарий?..


Ваше имя Электронная почта
Получать почтовые уведомления об ответах:




Вернуться в раздел Исторический раздел

Живая статистика
Рассылка новостей